Елена\nКатишонок\nПротив\nчасовой стрелки icon

Елена Катишонок Против часовой стрелки


НазваниеЕлена Катишонок Против часовой стрелки
страница18/31
Дата публикации27.03.2013
Размер3.79 Mb.
ТипКнига
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   31


Куда ты ведешь нас?.. Не видно ни зги! —

Сусанину с сердцем вскричали враги…

Многие тогда были охвачены магией Ивана Сусанина, хотя война шла вовсе не с сарматами, да и в Ростове трудно было представить глубокие московские сугробы, но людьми владел жертвенный патриотизм — теми, кто лежал на лазаретных койках, кто бежал от немцев и нашел приют на берегах Дона, и теми, чьи мужья и отцы сражались за ту же Россию, которой отдал некогда жизнь легендарный Сусанин:

Кто русский по сердцу, тот бодро, и смело,

И радостно гибнет за правое дело!

Ни казни, ни смерти и я не боюсь:

Не дрогнув, умру за царя и за Русь!

Интересно, изменилось бы что-то, узнай важные господа из Попечительского совета, как пансионерка Иванова бежит с мешком к поезду, спотыкаясь о свою ношу, или как продает дыни на базаре?

Едва ли.

Вся, вся жизнь стремительно менялась. За три года войны Россия изменилась намного сильнее, чем за триста лет, истекших со времени Ивана Сусанина, чья кровь «для России спасла» царя.

Изменилась до неузнаваемости, а кровь продолжала литься, хотя царя не спасла, потому что некого было спасать.

Утром в классе больше не молились за государя — молились за Россию.

В пансионе Ира скучала по дому: братик Симочка уже ходил, и с ним да с пятилетней Тонькой матери забот хватало. Прибежав домой, она хваталась за все сразу, но очень скоро начинала скучать по пансиону.

Особенно теперь.

«Теперь» началось вскоре после Рождества. Начальница волновалась: близилось выступление в лазарете для раненых, а сестры Вельские, вокальная гордость пансиона, лежали в тифу. Ни танцы, ни живые картины для лазарета не подходят; оставалась декламация. Кто-то нерешительно обронил: «Может быть, Жаворонок?», другой кто-то удивился: «А Жаворонок?», и весь пансион радостно подхватил: «Жаворонок!»

Оказалось, Ира легко пела без аккомпанемента и с такой быстротой разучила несколько романсов, что не потребовалось многочисленных репетиций. Так же легко и без смущения запела в лазарете, и солдаты вытягивали шеи, чтобы разглядеть певицу, а в дверях толпились раненые на костылях, и сестры милосердия не прогоняли их, потому что тоже слушали. Тишина воцарилась, как только поплыли первые слова:

Утро туманное, утро седое,

Нивы печальные, снегом покрытые…

Утро было как раз таким. Потом — словно кто-то невидимый ударил по струнам, — спела «Очи черные», и так страстно, так азартно спела, что нельзя было не вспомнить о бабке-цыганке, хотя бабка здесь совсем была ни при чем. Ире хлопали; она переводила дыхание, прикладывала к горячим щекам ладони и снова пела. Пела все, что вспоминалось: долгие казачьи песни, романсы; не забыла и «Жаворонка».

Если бы у Ирочки спросили, откуда она знала то, что пела, она бы удивилась: люди поют, как же не петь? Пела мать; пели бабы-прачки на берегу Дона, девочки переписывали друг другу в альбомы красивые песни, пела кухарка; напевала вполголоса кастелянша, штопая белье… Пели девушки в станицах; а в тот день пела она, много и охотно. И, конечно, «Бублички» — эту пришлось исполнить на «бис».

Через неделю ее вызвали к начальнице пансиона. За «Бублички», не иначе.

Вдруг выгонят?..

В кабинете, кроме начальницы, сидели две дамы: молодая, в глухом сером платье и с пышными светлыми волосами, похожими на нахлобученную шапочку, и пожилая — седая, вся в черном и с лорнеткой.

Именно лорнетка почему-то утвердила в опасении, что исключат непременно.

Однако никто про «Бублички» не вспомнил, хотя говорили как раз о пении. Точнее, о том, что весь следующий год Ира будет брать уроки музыки и вокала. Так решил Попечительский совет.

При этих словах начальницы пожилая дама легонько кивнула, а ее спутница с улыбкой обратилась к девочке: «Вас, я слышала, Соловьем называют?»

— Жаворонком, — почтительно поправила начальница.

— Вот и славно, — неожиданно густым, низким голосом отозвалась старуха, — плох тот жаворонок, который не хочет стать соловьем, — и засмеялась, глядя на сконфуженную девочку.

Про «Бублички» забыли, как Ира забыла про лорнетку, совсем не страшную. Она научится петь, как настоящая певица, а учить ее будут — шутка сказать! — целый год!

— …Целый год анафемский, прости, Господи, мою душу грешную, — сетовала Матрена, — то одни, то другие… А бабы на майдане говорят, скоро под немцем будем, — и придирчиво рассматривала на свет пятирублевку с двуглавым орлом.

Ирочка самозабвенно пела, наслаждаясь своим пеньем, как настоящий жаворонок, и ей не было дела до слухов, да и кого в юности волнуют слухи? Однако не заметить тревоги родителей не могла. А как не тревожиться? Ростов был занят белоказаками, но откуда-то шли красные казаки, хотя люди понятия не имели, много ли этих красных, в то время как о немцах знали твердо: тьма, четыре года война идет. Но еще больше, чем немцев, боялись большевиков: казак, какого он ни есть цвета, все ж свой брат, донской казак.

А большевики?!

О них заговорили и в станицах, и в поездах: если, дескать, большевики остановят поезд, то хуже некуда.

В свои шестнадцать лет Ирочка немцев не видела, а мужчины делились для нее на солдат и несолдат. Последних было немного: отец, ее дядья, батюшка да мешочники, которых встречала в поездах. Солдаты лежали на лазаретных койках или стучали костылями в коридорах, ходили по улицам — кто с винтовкой, кто с гармоникой; одни веселые, другие угрюмые или пьяные…

Гражданская война.

Уезжать, решили мать с отцом. Ждать нечего, да и не держит в Ростове ничего, кроме нужды, которую Матрена переносила крайне болезненно.

Дом, и так скудный, быстро пустел: раздавали утварь, связывали тощие узлы. Прощались с родными, и каждое прощание было мучительным: не знали, что кому уготовано.

Последние дни в пансионе были особенно тяжелыми. Трудно было поверить, что, когда деревья в парке зазеленеют, ее здесь уже не будет. Зацветут акации, зашумят тополя на улицах, и снова распахнется витрина с фотографиями, которые Ира так любила рассматривать, дивясь одновременно собственному отражению: казалось, кто-то чужой. Сколько раз любовалась она каллиграфическими буквами на вывеске фотографа: «Г. А. Шифринъ» и выставленными карточками — и больше не увидит?..

Как быстро человек прирастает к городу своей юности!

Дамы-попечительницы убеждали оставить Ирочку хотя бы на год… Матрена и слышать не хотела: какое ж это ремесло — песни петь? — Бздуры.

Собрались так скоропалительно — стриженая девка кос не заплела, да и какие косы после тифа, — что даже с дедом и бабкой толком не простились, отчего отец был необычно угрюм и как-то изменился лицом.

Сели — втиснулись в поезд 9-го марта, в праздник Сорока Мучеников.

В этот день, по поверью, прилетают жаворонки.

Жаворонок улетел.

Вспомнишь и лица,

Давно позабытые…

Сколько лет прошло… Лица дам-попечительниц забылись, вот разве что лорнетку помнила, низкий, почти мужской голос: «Плох тот жаворонок, который не хочет стать соловьем» да пышные, как меховая шапка, волосы.

Поезд, долгий путь через всю Россию…

Если кто-то и мог знать, что спустя двадцать три года будет другой поезд, в котором она будет уезжать от другой войны, так только ростовская бабка; однако она так и не погадала Ирочке на своих цыганских картах. Может, потому и не гадала, что — знала. Знала то, чего никто знать не мог: Судьбу.

Уезжали из Ростова — от войны, от немцев — дальше и дальше, не зная или не веря, что с немцами уже подписан мир. А хоть бы и так — с большевиками-то мир никто не подписывал! Ира думала о родном городе, каким помнила его, но перед глазами стоял Ростов, Садовая улица, обсаженная акациями, коридоры пансиона… Звучали слова матери: «Сама мне спасибо скажешь. Вас пятеро; всех поднять надо. Дельному чему выучишься — и пой сколько влезет!»

Не хотела себе признаться, но обида — маленькая, задавленная, единственная за всю жизнь обида на мать — осталась навсегда.

Решила про себя, что непременно когда-нибудь поедет в Ростов.

Так и не поехала никогда; не получилось.

Поезд подходил к Городу, откуда четыре с лишком года назад они бежали от немцев и где оказались теперь снова, спасаясь от тех же немцев — и от большевиков.

В Городе были немцы — как раз потому, что мир с ними действительно был подписан, и Город принадлежал теперь немцам, как и вся земля, бывшая западная окраина России, а нынче придаток Германии. Появились вывески на немецком языке, но это не пугало: вывески были и до войны.

Страшно было другое: большевики, которых здесь тоже ждали и боялись, как и на Дону, но бежать было уже некуда.

Круг замкнулся.

Из города юности — в город детства, где никто не пел «Бублички», хотя «торговок частных» тоже хватало. Жизнь была скудна, как и в Ростове, но, несмотря на немцев, было спокойней: здесь был дом. Нужно было оказаться вдали от него, пережить нужду, голод и смертный тиф, чтобы осознать это. Да, жизнь была скудна и дома, но Ира не ездила на крышах поездов за провизией: теперь они с братьями ходили за той же провизией по деревням; иногда и Тоньку брали с собой. Когда сорок верст, когда и побольше; спасибо, если хуторянин позволит присесть на телегу. «А сколько это — верста? Это километр?» — спрашивала Лелька, и бабушка терялась: «Тогда километрами не мерили; версты были. Наверно, не меньше километра…»

В деревнях жили сытно, так что никогда с пустыми руками не возвращались, но пирожков на продажу, как в Ростове, она уже не пекла.

Однажды, когда бежала домой по холодной пыльной улице, порвался шнурок на ботинке. Присела на крыльцо и начала связывать тонкие лохматые концы. Услышав приближающиеся шаги, торопливо одернула край пальто.

Двое солдат сняли винтовки и сели поодаль; третий остался стоять. Закурили. Стоявший, подмигнув товарищам, спросил:

— Спугали мы вас, барышня?

— Отчего же? — Ира пожала плечами. — Отчего мне вас бояться?

Они закивали, выдыхая махорочный дым в сторону.

— И то. Небось не обидим, — произнес один, с усами, похожими на отцовские.

Ирочка завязала шнурок и подняла глаза:

— Я только большевиков боюсь.

Солдаты переглянулись.

— Большевиков? — переспросил усатый. — А где вы, барышня, большевиков видали?

Пришлось признаться, что — нигде, да и никто их не видал, но люди ужасы всякие рассказывают, вот и страшно. Поднялась, легонько отряхнула пальто. Исцеленный шнурок был крепко затянут. Улыбнулась:

— До свидания!

— Бывайте, барышня, — ответили вразнобой, а усатый добавил самым обычным голосом: — Мы и есть большевики, — и усмехнулся.

Шутил?!

Они — большевики, которых надо бояться?..

Сколько лет прошло, а перед глазами, как сегодня, выгоревшие шинели, мохнатые зимние шапки и длинные винтовки за спиной. Мы и есть большевики.

Нет, не боялась. Должно быть, поэтому не испугалась впоследствии и Колиного признания: я — коммунист.

А солдат не шутил: в 19-м году большевики заняли Город, и хоть он прожил под советской властью меньше года, все же это была советская власть номер один.

Продолжение Гражданской войны.

«Меткие красные стрелки» воюют и с немцами, не желающими уступать Город, и с белогвардейцами, и кто только с кем не воюет, пока вдруг не выясняется, что установилась совсем другая власть, не подчиняющаяся России, а «красные стрелки», наводящие ужас на горожан, оказываются за границей — в России, одного с ними цвета.

Но бояться перемен было некогда. Ира, вместе с двенадцатилетним Мотей, устроилась работать на сахарную фабричку, совсем игрушечную по размерам: один подвал. На плите постоянно кипели котлы с густым сиропом. Расплавленную прозрачную жижу выливали на большой мраморный стол, где было расстелено чистое полотно, и давали остыть. Иногда в сахар добавляли краску, и он застывал то розовым, то оранжевым ледяным катком; после этого нужно было аккуратно разлиновать поверхность и разломать на куски одинаковой формы. Последняя часть — самая ответственная: хозяин всегда был мрачен, пересчитывая неровные обломки. В конце дня Мотя развозил на тележке по лавкам готовый товар.

День начинался в 8 утра и заканчивался, когда уже было темно; платили им по 10 копеек.

— Как мало! — сочувствовала внучка. — И вы целый год так работали?..

И не умела бабушка объяснить, что — да, мало, но и много тоже: ведь на десять копеек можно было купить хлеба на всю семью да фунт сметаны.

Мотя тоже не забыл, когда подошла его очередь пыхтеть над таким же бланком: «Помнишь, сестра, цветной сахар?» Как не помнить! И линейку, с которой приходилось соскребать липкий слой, и кубики сахара, и как брат тайком от хозяина совал в рот острые сладкие крошки… «Вписать?» — Мотя грыз, как школьник, конец ручки.

Поиски прошлого.

Иногда оно оказывалось совсем рядом, ведь сегодняшний день вырос из поблекшего вчерашнего, и нужен какой-то толчок, короткий пробег часовой стрелки, чтобы искомое прошлое ожило: мелодией, полузабытым словом, старой вещью — всегда с ошеломляющей внезапностью.

Когда Лелька приходила, то сразу бежала в свой любимый угол, где стоял — или стояла?.. Лучше объяснить.

В каждом доме существует какой-то предмет, порой нелепый, значимость которого не понятна чужим. У такого уродца есть свое имя и биография, своя история и надежда — смешно сказать! — на будущее. В бабушкиной комнате стояла тумбочка не тумбочка, постамент не постамент, а нечто вроде того и другого: сверху полка, снизу шкафчик с дверцей. «Нечто» смастерил когда-то Максимыч для Бог знает какой надобности и поставил рядом с печкой: авось пригодится.

Так и получилось.

В один прекрасный день неугомонная Таечка приволокла с подругой откуда-то граммофон и с пыхтеньем водрузила сверху.

Граммофон, к ужасу Матрены, был похож на помесь гигантского экзотического цветка со Змеем Горынычем. Из бока гибрида торчала изогнутая ручка, которую Таечка тут же стала азартно крутить, и старухино: «На кой?..» было заглушено треском и шипеньем, а потом запела пластинка:

Что стоишь, качаясь, то-о-онкая рябина…

Тайка пела вместе с пластинкой, страстно и фальшиво, горестно раскачиваясь:

Кабы мне, рябине, к ду-у-бу перебраться,

Я б тогда не стала гну-у-уться и качаться.

Четырехлетняя Лелька смотрела на маму и тоже скорбно раскачивалась под безнадежные слова. Пластинка утомилась и опять перешла на шипение. «Граммофон!» — горделиво сказала Тайка, словно сама выдумала диковинный аппарат. Девочка некоторое время боролась с трудным словом, потом объявила: «Магафон!»

Имя прочно приросло к новому приобретению, хотя сам граммофон прижиться не успел: в один из набегов Тайка унесла его, вместе с черными колесами хриплых пластинок, и Матрена перекрестилась с облегчением. Дело рук Максимыча хоть и лишилось ящика с трубой-ракушкой, но сохранило имя «магафон». Смолкли жалобные песни, никто больше не качался и не шипел. Как сложилась судьба тонкой рябины, и вправду ли ей было суждено век одной качаться, неизвестно, а к Тайке судьба оказалась не столь сурова: она благополучно вышла замуж, вместе с граммофоном. Магафоном завладел Максимыч, так как в ящике удобно было держать лекарства, прописываемые докторами от язвы, а что в глубине удобно становилась четвертинка, о том знать не надо было ни докторам, ни тем более Матрене.

У вещей, как у людей, своя судьба. Когда умер отец, Ирина извлекла из шкафчика один аптечный пузырек с остатками мутной жидкости и один совсем не аптечный, но пустой, и отцовскую любимую граненую рюмку: келишек. Кроме этого, в шкафчике лежали две тоненькие книжки: «Федорино горе» и «Сказка о рыбаке и рыбке».

Последняя находка и определила нового владельца: магафон был отдан в распоряжение Лельки. «На кой ребенку целый магафон?!» — нахмурилась Матрена и долго шелестела бумагой, открывая и закрывая дверцу.

Время мчится быстро и не предупреждает о своей скорости. Умерла строгая бабушка Матрена, и целый магафон остался-таки ребенку. Лелька со вкусом разместила там все нехитрое школьное хозяйство, не поинтересовавшись нижним рядом, где под картоном были плотно уложены газеты. Что интересного?..

Как-то внучка появилась в разгар уборки.

— А я с улицы видела, как ты окно моешь! — закричала она с порога. — Давай, я помогать буду!

— Помогай: принеси газеты из кухни.

Лелька метнулась на кухню и вернулась растерянная:

— Нету…

Действительно, не было.

Что ж, у каждого свое представление об уюте. Надя тоже делала уборку — и выкинула. «Мое — мое, и твое — мое». Ирина озадаченно смотрела на мокрое стекло, а внучка вдруг вспомнила: «Бабушка, да в магафоне полно газет!»

В самом деле; спасибо, матушка-покойница сохранила. Вот и пригодились; неси!

Почти шафранной желтизны, сухие и шершавые, это были совсем не те газеты, которые по вечерам она приносила из киоска:

^ «ВЫИГРАЕТ ЛИ СЕГОДНЯ ЛАСКЕР У КАПАБЛАНКИ?»

«ГИНДЕНБУРГ ДАЛ СОГЛАСИЕ»

«СЕГОДНЯ — 14-я ГОДОВЩИНА НЕЗАВИСИМОСТИ»

^ «КАЖДОМУ ДОСТУПЕН ШОКОЛАД „ШОКЛЭ“»

И — знакомая арка заголовка: «СЕГОДНЯ».

Через полчаса Ира заставила себя вернуться к недомытым окнам. Лелька с восторгом читала вслух объявления: «УНИЧТОЖАЮ клопов, тараканов, крыс и мышей с полной гарантией. Желающие могут у себя сами уничтожать», — и тут же комментировала:
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   31



Похожие:

Елена\nКатишонок\nПротив\nчасовой стрелки iconЕлена Катишонок Против часовой стрелки
Единственный способ остановить мгновенье — запомнить его и передать эту память человеку другого времени, нового поколения. Книга...
Елена\nКатишонок\nПротив\nчасовой стрелки iconПримечание по музыке 2 Танцы 2
Движение "посолонь", "по солнцу" – по часовой стрелке. Движение "против солнца" – против часовой стрелки
Елена\nКатишонок\nПротив\nчасовой стрелки iconПримечание по музыке 2 Танцы 2
Движение "посолонь", "по солнцу" – по часовой стрелке. Движение "против солнца" – против часовой стрелки
Елена\nКатишонок\nПротив\nчасовой стрелки iconДобавлено: 11: 52 / 02. 07. 11
Устанавливаем вал кикстартера в крайнее положение по направлению против хода часовой стрелки
Елена\nКатишонок\nПротив\nчасовой стрелки iconБаллы культура движения
Капоэйристы обходят площадку против часовой стрелки и садятся в специально отмеченных местах лицом друг к другу
Елена\nКатишонок\nПротив\nчасовой стрелки iconИдз «Механика вращательного движения твердого тела»
Диск вращается равноускоренно вокруг вертикальной оси против часовой стрелки (если смотреть сверху). Вектор углового перемещения...
Елена\nКатишонок\nПротив\nчасовой стрелки iconМасако Бандо Остров мертвых
Но не зря Сикоку называют островом мертвых. Ведь по синтоистскому поверью, если обойти все островные храмы против часовой стрелки...
Елена\nКатишонок\nПротив\nчасовой стрелки iconЕлена Катишонок Жили-были старик со старухой
Прекрасный язык. Пронзительная ясность бытия. Непрерывность рода и памяти — всё то, по чему тоскует сейчас настоящий Читатель… (Дина...
Елена\nКатишонок\nПротив\nчасовой стрелки iconСохраним светлые вечера!
Дома Советов (Ленина, 51) или у Памятника гером фронта и тыла пикет в поддержку сохранения на территории Прикамья часового пояса...
Елена\nКатишонок\nПротив\nчасовой стрелки iconДемоны и магия – это странная, но безвредная бессмыслица?
«Потому что наша Брань не против плоти и крови, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против...
Елена\nКатишонок\nПротив\nчасовой стрелки iconЕлена Рукодельная
Елена, я ножики отметила и где просто вырубку надо тоже. Вы мне размеры хотели сказать
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Документы


При копировании материала укажите ссылку ©ignorik.ru 2015

контакты
Документы