Из варяг в греки: с высоты с Востока icon

Из варяг в греки: с высоты с Востока


НазваниеИз варяг в греки: с высоты с Востока
страница1/19
Дата публикации10.08.2013
Размер3.33 Mb.
ТипРеферат
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19


СОДЕРЖАНИЕ


Вместо предисловия…………………………………………………………... 3


Введение. На пути из варяг в греки: с высоты с Востока …………………9


ЧАСТЬ I. ГЛАГОЛЬНОСТЬ БЫТИЯ


Глава 1. Образ Слова в мире ………………………………………………. 15

1.1.1. Подражание Христу: поэтика и Сredo

1.1.2. Мимесис у Аристотеля и в Писании

1.1.3. «Образ мира в Cлове…»: жизнь как сцена и текст

1.1.4. Имя и Лик у св. Отцов и в культуре


Глава 2. Русский Христос …………………….. ……………………………32

1.2.1. «Христианское воображение наше…»

1.2.2. Обуздание стихий

1.2.3. Сбывшееся пророчество


Глава 3. Богородичная земля родная ……………………. .........................45

1.3.1. Стыдливость формы

1.3.2. «Нестройная семейка» и иконная ее проекция

1.3.3. Со-бытие Слова: брачный пир и «милое чудо»


Глава 4. Монах-рыцарь: религия жизни и любви ……………………… 61

1.4.1. Сокровище Креста и убогое мира: мотив пророка в своем отечестве

1.4.2. Неузнанное… родство

1.4.3. «Серафический старец» и братья общинной жизни


Глава 5. Незадавшаяся инициация ……………………………………….. 86

1.5.1. Инок в миру и визионерство

1.5.2. Познание истины и распад символа

1.5.3. «Тихий апокалипсис»


^ ЧАСТЬ II. «ДРАГОЦЕННЫЙ ХРИСТОВ ОБРАЗ»


Глава 1. Невостребованное Пришествие ……………………. ………….119

2.1.1. Пленник или Царь Небесный?

2.1.2. Тема авторства

2.1.3. Проблема жанра


Глава 2. Свете Тихий Суда ………………….. ……………………………132


Глава 3. Драма двух бездн ………………………… ………………………147

2.3.1. Хронотоп иномирия

2.3.2. Иовы смердящие и взыскующие

2.3.3. «Милость к падшим»

2.3.4. Хвала из ада жизни


Глава 4. Страсти искусительные и искупительные ……………… …...169

2.4.1. Хожения по мукам: мотив воздаяния

2.4.2. Тайна сия велика есть .

2.4.3. Пушкинский сюжет о влюбленном бесе в «Братьях Карамазовых»

2.4.4. Стихотворцы с направлением


Глава 5. Правда жизни и правда образа ………………………………... 214

2.5.1. «Юродский карнавал» и рarodia sacra

2.5.2. Ценность как прием

2.5.3. Сетующие на Сионе: Достоевский и Гоголь

2.5.4. К теме апокатастасиса: персонология Достоевского и св. Отцов


Заключение. Созвучие ума и сердца ……………………………………… 275

Вместо предисловия


Ведь вот и тут без предисловия невозможно,

то есть без литературного предисловия, тьфу!

засмеялся Иван, – а какой уж я сочинитель!

Достоевский. «Братья Карамазовы»

1. Как ни парадоксально, обращение к Достоевскому, признанному в культуре апостолом любви, неизбежно идейными столкновениями; в нем пересеклись острейшие проблемы: Бог и человек, место личности в бытии, судьба России, культ, культура и история. Каждая из тем содержит подтемы. Например, человек – существо логосное или моральное? Нам ближе греки или варяги? Действительно ли, Россия – дом Богородицы, а мы – народ-богоносец? В чем смысл идеи Москва – Третий Рим? Насколько образ, восходя к Праобразу, суверенен? Наконец, что уготовал нам Господь? Потому в центре полемики, иницированной еще Леонтьевым и Соловьевым, вновь предстает тип его христианства, его каноничность.

На деле, оба философа немногим более правы, чем публицист Михайловский, указавший на жестокий талант; все трое утрируют информативную функцию образа: народник-демократ свел ее к быто-, нравописанию, эстет-ригорист – к отражению ритуала, церковный либерал – к умозрению. Но известно, что утилитаризм (социально-психологический ли, морально-эстетический) грозит образу распадом (о связи образа и идеи в слове и идет речь). Разумеется, дело не в конкретной идее, а в ее хищной природе. И творческая воля, сталкивая поэта с жизнью, побуждает его к поиску идеала. В их несовпадении кроется его драма.

Давний спор отразил требования к культуре как социальной (позитивизм) или духовной терапии; художник – социолог или исповедник. Оба случая предполагают утилитарный подход; поэтика, форма, прием выпали из поля зрения. Выбор отчасти определяется отношением к автору, чуть осложняясь оценочностью (в споре духовных ригористов). В отношении к Достоевскому проглядывал момент психического (невротик) или духовного (еретик) выпадения гения из нормы. Третья позиция, церковного трезвения, не заслоняет автора борьбой антиномий, а проводит связующие разделения. Из чувства реальности она хранит вненаходимое участие к автору, памятуя, что простое со-чувствие рождено равнодушием, а соучастие предполагает ответственность; вмешательство недопустимо, а позиция оценщика ущербна. Отсюда возникает вопрос, в чем же предмет изучения: в тексте ли, личности, среде, сопутствующих творчеству обстоятельствах, способах восприятия? Это вопрос объекта, определяющего выбор пути. Спор консерваторов и новаторов сводится к тому, где истина – в факте (формирующем убеждения) или вере (истоке сомнения)? А в области метода – к задаче: знать (в науках о природе) или понимать (цель гуманитария)?

2. Проблема истины и метода, в виде герменевтического круга сформулированная Шлейермахером, предполагает, что в основе любого знаю лежит верую ибо абсурдно (Тертуллиан). То, что Гуссерль назвал пред-рассудком, по сути присуще сверх-чувствию, воображению как способности впечатления (Пушкин). А упирающим на слова романиста я дитя сомнения и неверия напомним близкое ему: Верую, Господи! помоги моему неверию (Мк. 9: 24). Если такая любовь бессильна, то любое знание бессмысленно.

Характерно, что лишь после смерти Достоевского, чрезвычайно рефлексивного автора, («проза требует мыслей и мыслей», по Пушкину) заговорили о жанровой форме его романов – трагедии и драме, монологе и диалоге, отражающих тип мирочувствия – языческий и евангельский. Как известно, форма отражает смысл; но вопрос кроется в способе их связи, выявляемой любовью автора к слову. Так сложно взаимодействуют Лик и Имя в личности.

Поскольку свою цель мы видим в обосновании подражания Христу в культуре, давшей образ русского Христа, то тип восприятия создает новый парадокс: попытки свести разговор к форме приводят к рассмотрению смысла вне ее (т.е. искажению). И так всегда и всюду. Поэт свою миссию видит надмирно, а читатель ждет служения его вкусам. Это столь же противоположно, как самопожертвование и функция. И жрец прекрасного легко переходит к закланию кумира, к насилию над ним по его же законам.

Проповеди любви присуще простодушное преступание норм, шатость форм, размытость граней. Не в открытости ли миру незавершимость русских романов, пресловутая бесстильность Достоевского, косноязычие его героев, отсутствие жеста приличного?

У нас и история предстает в вечном становлении, кризисной перекройке. Не потому ли произвол бывает оправдан апологией любви, благим помыслом? Вопрос заключен в само-отвержении или жертвовании другими, отвержении мира. Его-то автор и решает в образе?

Поскольку любая идея редуцирует многообразие жизни, оказывающейся между законом и милостью, своеволием и любовью в свободе, когда ум с сердцем не в ладу, то из этого противоречия и вырастает проблема метода: чтобы избежать формализма, необходим учет всех ценностных связей формы и приема. Вопрос «что есть истина?» ложен в силу своей и пред-полагаемой ее умозрительности, тогда как она конкретно личностна, ситуативна.

Ставящий его так исключает абсолют, возможный лишь в сверхличной (а не безличной) форме. Писатель и выговаривает себя и Истину: Нет ничего прекраснее образа Христа. Для него древний нус-ум и логос-смысл дряхлы, действен лишь зов, пламенный глагол.

3. Парадоксы Достоевского – не столько свойство его сознания, сколько реальности, ибо не наша мысль творит мир, а он придает качество образу, взывает в нем к нам. И слово ищет соприкосновения с жизнью, постигая себя в мире, идет от лирической исповеди к драматическому повествованию, тяготеет к публицистике, вырастающей из профетизма.

Мессианизм лежит в основе национальной, профессиональной, социальной рефлексии. Исконный онтологизм и мета-историзм нашей культуры не позволяет ей замкнуться на себе; жизнь для нее первична, что вынуждает решать проклятые вопросы через образ, не замыкаясь в вопросах формы. Это порой приводит к смещению сфер, создает проблемы, чуждые Западу, где связь культуры с культом имманентна, тогда как в России она трансцендентна. Русская культура преследует цели, связывающие ее с историей и социумом, памятуя о вечном. Наши цели – в мирах иных, но мир и душа многослойны, в них «все… позволительно, но не все полезно» (1 Кор. 10: 23). И трибун, жаждущий скорых плодов, склонен считать себя народным витией, совестью эпохи. Ему, обращающему все в средство, мир предстает ареной борьбы. Отсюда влечение к культуре как орудию. Об опасности удушения в любящих объятиях культуре не стоит забывать, поскольку образ жив, лишь не обращая любовь в средство, а в слиянии с миром, подвержен эррозии.

Принцип общего блага по трезвом смотрении предстает единством многообразия, подобием вне тождеств, различением духов. Его мы и исповедуем в виду Христова идеала. При том, что «многие соблазнятся», в присутствии Лика трудно имитировать любовь: оскал не выдашь за улыбку, экстаз – за вдохновение, апатию – за покой. Лик безусловен в Своем «нет ни Еллина, ни Иудея» (Кол. 3:11), поскольку, что для Иудеев соблазн, то для Еллинов безумие (1 Кор. 1: 23). Иначе зло и благо, ложь и истина окажутся обратимы, а красота будет катализировать гибель. Пристрастный свидетель тому – жизнь, что добру и злу внимая равнодушно, открывает в юродстве Креста ликование Пасхи, воссиявшей драгоценным Христовым образом. С Него начинается христианская мистерия жизни, этапы которой отразились в «маленьких трагедиях» и «Карамазовых». И не спутать бы благодушие религиозно-поэтического гения с душевной простотой, что хуже воровства.

Культура и культ знают любовь, знают и формы ее. Но для художника остается вопрос: наш хаос – итог юридизма или своеволия? Но вина, в конечном счете, не там, и не здесь, а в нас (что не означает ее снятия: «каждый за всех и за вся виноват» – это Твоя от Твоих Тебе приносяще о всех и за вся). И вопрос звучит жестче, определенней, в иной проекции: нынешний мир – продукт гниения или родящее новые формы лоно? Ответ зависит от того, к чему или к Кому мы взываем.


Не претендуя на завершенность выводов, не постулируя, а раскрывая принципы и истоки романной поэтики Достоевского, мы строим работу по проблемам, олицетворяемым у автора персонажами, поскольку любая идея в России проверяется на жизнеспособность персонификацией. Это обусловило неизбежные возвраты к отдельным аспектам темы – от уровня смысла до формы и приема – по-разному решенным в разных лицах. Работа и представляет заявку большой темы, что может быть раскрыта при дальнейшей разработке.

Начать придется издалека, от творения по образу и подобию. Сюжет творения (и образы Христа и Приснодевы, второ-Адама и Евы) лежат в основе многих жизненных ситуаций и литературных ходов. На фаустовы вопросы художник отвечает, исходя из реалий, а не из умозрений. Поэтику Достоевского в сопряжении с Пушкиным и Тютчевым мы и рассматриваем сквозь призму поэзии и жизни, через связь автор герой читатель, определяющую тип его метода.

Свои суждения об «Идиоте» и «Братьях Карамазовых» мы встраиваем в замысел автора о великом грешнике и положительно прекрасном человеке, в ряд благообразных и христоподобных героев, в евангельский персонализм и христианский дионисизм, в спор о близости автора архаике, Средним векам, пост-модерну. Думается, в аспекте традиций и новаторства уместней говорить о рецепции, усвоении, а не синтезе.

В ходе осмысления темы выясняется, что ряд аспектов поэтики Достоевского находится в стадии постановки. Такова связь западного кредо и русской онто-поэтики, проблема любви и страха, отраженная в пире Платона и тайной Вечери, тема воздаяния, эсхатологии, различно решаемые Предопределением Августина и Провидением, Церкви и Благодати, родового и творческого начал, аскезы и свободы, культуры и почвы, книжности и обряда, родного и вселенского, церковно-народного… Пока они лишь прощупываются в перекличке фактов и идей, вне системных связей и лиц. В динамике части и целого, текущего и вечного, феномена и лица мы и рассматриваем заявленную тему.

Все сказанное отражает личностный тип связей романной формы, евангельского смысла в т.н. реалистическом методе, определяющем авторскую структуру образа. Лишь в сопряжении образа с Ликом мы вправе утверждать духоподъемный христоцентризм, связующий реализм в высшем смысле с тем, что Пушкин назвал истинным романтизмом.

Введение. На пути из варяг в греки, или: Свет с Востока

Чужие мысли полезны только для развития собственных. И.В. Киреевский

1. И в самом деле, русская культура, оказавшись буквально на пути из варяг в греки, позднее всей Европы приобщившись христианству, к XIX веку оказалась тем светом с Востока, что дарован был миру в лице наших художников. Самым глубоким и значимым выразителем русской души (тем самым – души всечеловеческой, по его же слову) среди них остается Достоевский. С ним не в силах соперничать даже титан Толстой, который больше обращен к Востоку, к Азии как ее европейская рационализация, редукция.

Феноменальность Достоевского отнюдь не в психологизме (мало ли блистательных психологов дал Запад?), и не в его мысли, а глубже – в пневматике, в небывалой остроте личностного начала, неизвестного миру до Христа и стертого временем до индивида, человека толпы. Носителем, хранителем личности в лице русского гения стал образ русского Христа.

Несомненно, национальную вариацию евангельского подражания Христу, Достоевский выводил из идеи почвы; то и другое, и третье для нас предстает метафорой, мифологемой1. Для него же это была духовная реальность. И важно, чтобы продуктивная мифологема не стала деструктивным мифом, так как всякий образ заряжен полярными смыслами. Нет сомнения и в том, что образ испытал византийское и западное воздействия, и обоим противостоя, нейтрализуя одно другим, обретал самобытность2.

В поиске ее (самобытности) и определимся в типах подражания в Византии и на Западе.

Христос Визанитии – Лик, объединяющий соборно-державный (подвиг служения, молитвы, послушания) и личностный (свобода, созерцание в Духе) аспекты. Он заключает символико-мистическое единство Империи и Скита, мира и иномирия. Запад тяготеет к социально-политическому служению (дисциплина труда, подчинение), в личном плане – к упорядоченному моралью и эстетикой быту, к психологии экстаза, воображению в молитве.

Рим и Ромею объединяют культурно-исторический и морально-аскетический импульсы. Русский же Христос связал все начала. Он церковно-народный, монашеский; даже величаво строгие его формы согреты поэзией сердечности.

Русь в иномирном ориентирована на универсум Византии (на Западе тяготеющий к унификации); Россия в эмпирическом – на Запад. Россия стала преемницей Византии в проигранном последней духовном противостоянии Западу (Рим тяготеет к Торе), опорой осаждаемого латинством православия. Царство как Церковь (цезарепапизм) и Церковь как царство (папоцезаризм) осуществились в отведенных им пределах (потому В. Зеньковский сдержанно говорит о русском цезарепапизме, что симфония двух Градов реализовалась у нас едва ли не протестантски; Дух Христа жил в скитских, отчасти, в народных формах)

Различны и типы юродства Креста, кеносиса как формы подражания Христу (убогое мира избра Господь): русско-византийскому присуще пророческое обличение (мотив изгнания торгующих из храма) или кротость; западному – провокативная асоциальность (мотив личного спасения) и социальный активизм, проповедь (служение в миру, импульсы, идущие от Франциска из Ассизи, Фомы Кемпийского, спиритуалов, протестантов)3.

Если духовно через св. Отцов Царьград ближе к Руси, то в культурно, исторически, социально между Римом и Византией больше общего; общей была античность.

При том, что Бог и кесарь плохо уживаются в мире, Византия (тема образа, личности, творчества, культуры) и Рим (тема индивида, социума, истории, цивилизации) сталкиваются в Русском Христе. Эти восточно-западные узлы, когда судьба личности и нации окрашена в тона эсхатологии, проступают в штудиях философов и богословов кон. 19 – нач. 20 вв., по-разному усвоивших уроки Достоевского. Поэтому включение его в общий ряд мыслителей (как это делает В Зеньковский) выглядит анахронизмом. Но и быть пророком в России не слишком почетно, поскольку обычно сбываются самые страшные прозрения4.

Обращение к личности и жизни в Просвещении и сентиментализме дало свои плоды. Кон. 18 в. отмечен поворотом от метафизики к интуитивизму, от систематики рацио к эстетике, филологии, от онтологии – к гносеологии, антропологии и аксиологии. В методе мысль была возвращена на время в лоно рацио (Руссо, энциклопедисты, Кант, Гегель) и эмпирику (Конт). А в нач.–сер. 19 века стихия души с новой силой прорвалась в романтике, субъективном идеализме.

На гребне волны появляется интерес к нравственной природе бытия, к истокам национального характера, поиск положительного героя, что связано с разработкой социально-психологической проблематики, вызвано не только обострением проблемы существования: человека, нации, общества, но и интересом к религии. После церковного раскола тема «личного» спасения (см. Серафима Саровского) и искушения в XIX веке обостряется и в светской культуре, что дало образ русского Христа как отражение роста исторического сознания нации в мессианских и эсхатологических формах.

В России это проявилось как экзистенциальная тревога, напряжение совести. В этой ситуации усиливается роль личного восприятия Христа, интереса к Его личности, к теме спасения и искушения, и ведет к секулярности или к жизни в Боге. В темах личной Встречи, выбора акцент сместился с природы Бога, Пасхи, с онтологии на природу человека, в ценностно-личностный план. Исток творения, вины, падения, оправдания, существования в падшем мире попали в фокус зрения. Это наблюдалось и на переломе Средних веков. В богословии, как пятьсот лет назад, выявились те же процессы, что в философии, уподобившейся библейской филологии; сказалось влияние не только современной, но и средневеково-возрожденческой, реформационной мысли.

Отсюда интерес к рассудочно-экстатической мистике Запада. Конечно, все это протекало на ином культурно-историческом фоне. Речь в данном случае идет о типологических параллелях. Акценты в христоцентричной картине мира смещались, интерес с Воскресения – центрального момента жизни Христа и человечества – сдвигался то к теме Боговоплощения (Рождества), то к Преображению на Фаворе, то к Искушению в пустыне и молении в Гефсимании, то к Его крестной жертве, то к схождению во ад, то к Вознесению.

Акценты ставились на близком и актуальном сейчас и здесь. В этом нет криминала, пока часть не замещает целого, человек – Христа. Угроза скрыта в подмене христоцентрии антропоцентрией, в превращении культа в орудие натуральной магии, в оккультизм.

Оставив в стороне малопродуктивную у автора идею теократии (это больше забота К. Победоносцева и забава Вл. Соловьева; Зосимой тезис о симфонии Церкви и Империи лишь декларирован), обратимся к теме личности и Лика, образа.

К историческим лицам будем обращаться в связи с близкой им темой, воплощенной в героях, не для детального сопоставления с позицией писателя (каждая такая параллель требует отдельного исследования), а для выявления того или иного аспекта в ней.

Если вернуться к заглавию раздела, то оно выражает мысль писателя: Россия, учившаяся у Византии, жаждавшая подняться до нее, а по падении ее играть ее духовную роль во вселенской Церкви и истории, боролась не столько с ее авторитетом и нарастающим натиском Запада, сколько с их влиянием на свое становление. Она желала быть не столько бескрайной, стагнирующей Евразией, сколько путем, мостом, с вполне определенной целью и направлением – с Востока на Запад как движение, обратное прежнему – «из варяг в греки»: не влиться в культуру Европы, а ее ассимилировать во Христе. Не растворить в безликом синтезе «западно-восточного дивана», устремленном «на восток», а творить духовно-личностный организм вместе. Думается, задача в стадии исполнения. Дело за малым – самим ассимилироваться в Благой вести, в ее Духе и культуре; по Блоку, стать как Стезя, Путь, и Истина, и Жизнь. Этот Зов и вдохновляет национальных художников. А эксцессы политики – издержки процесса, и отсутствие Креста на Софии свидетельствует о том. В жажде подмены «духа сокрушенна», немощи духа – мощью военной скрыт «евразийский соблазн». «Всесильный Бог деталей» (по Пастернаку) – против профанаций, иерей и художник знают это лучше других.

Постановка религиозно-философских, социально-исторических тем зависит от проблемы образа как знака и зрака. И здесь ключевым предстает вопрос метода, не как орудия и способа, а отношения и ценности. Без понимания этих связей как личных они нерешаемы. В христоподобии заключен нерв евангельской поэтики.

Отсюда – еще один нюанс смысла. Даже при верном как будто решении проблемы образа дело может испортить утилитарный, односторонний подход. Любовь, что от Бога, должна Ему посильно возвращаться в Евхаристии (благо-дарении). Спасает не сама любовь и не имя как таковое, а любовь во Имя Его и Он как любовь.


^ ЧАСТЬ I. ГЛАГОЛЬНОСТЬ БЫТИЯ

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19



Похожие:

Из варяг в греки: с высоты с Востока iconИз варяг в греки: с высоты с Востока
Россия – дом Богородицы, а мы – народ-богоносец? В чем смысл идеи Москва – Третий Рим? Насколько образ, восходя к Праобразу, суверенен?...
Из варяг в греки: с высоты с Востока iconМеждународный конвент «ЭкоЛадога» состоится летом этого года (с 25 июля по 3 августа)
Ладога – крупнейший пресноводный водоем Европы, питьевая чаша Карелии, Ленобласти и Санкт-Петербурга. Это модельный водоем для евразийского...
Из варяг в греки: с высоты с Востока iconКанон рождеству христову празднуем 25 декабря (7 января) Тропарь, глас 4-й
Рождество Твое Христе Боже наш, возсия мирови свет разума, в нем бо звездам служащии, звездою учахуся, Тебе кланятися Солнцу правды,...
Из варяг в греки: с высоты с Востока icon"Блокированный жилой дом"
Участок под строительство имеет прямоугольную в плане форму с габаритными размерами 15х22 м. С северо-востока проходит главная улица,...
Из варяг в греки: с высоты с Востока iconРежимы полета. Дальность и продолжительность полета
Ппп) считается этап полёта от последней точки набора высоты на этапе взлёта через этап набора высоты крейсерского эшелона, полёта...
Из варяг в греки: с высоты с Востока iconПрограмма Международной молодежной конференции «Мир Востока и Мир Запада: проблемы и перспективы»
Дата: 23 марта 2013 г. Мероприятия: День Востока в Башгу открытие научно-практической части работы конференции
Из варяг в греки: с высоты с Востока iconБэрд т. Сполдинг жизнь и учение мастеров дальнего востока том I предисловие Представляя читателю «Жизнь и учение Мастеров Дальнего Востока»
Представляя читателю «Жизнь и учение Мастеров Дальнего Востока», я должен сказать несколько слов о том, как появилась на свет эта...
Из варяг в греки: с высоты с Востока iconЗа кадром Объедки, пластиковые пакеты, стаканчики, бутылки кольцо остановки Варяг сегодня больше похоже на свалку. Сх (Наталья Захарова, местный житель)
За кадром Объедки, пластиковые пакеты, стаканчики, бутылки кольцо остановки Варяг сегодня больше похоже на свалку
Из варяг в греки: с высоты с Востока iconТибетская книга мертвых
Тибетская книга мертвых важнейшее религиозное сочинение Востока, повествующее о жизни после смерти Ее перевод предназначен, главным...
Из варяг в греки: с высоты с Востока iconЛабораторная работа №2 Движение тела, брошенного с некоторой высоты под углом к горизонту Цель работы
Цель работы: исследовать зависимости кинематических характеристик от времени для тела, брошенного с некоторой высоты под углом к...
Из варяг в греки: с высоты с Востока iconГарольд Лэмб Сулейман. Султан Востока Гарольд лэмб сулейман. Султан востока
Ближайшие девять дней им предстояло провести в этих спальных покоях, ибо известие о смерти султана не должно было выйти за пределы...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Документы


При копировании материала укажите ссылку ©ignorik.ru 2015

контакты
Документы