Джон\nМихайловна\nФаулз\nДэниел\nМартин icon

Джон Михайловна Фаулз Дэниел Мартин


НазваниеДжон Михайловна Фаулз Дэниел Мартин
страница1/94
Размер3.39 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   94


Джон Михайловна Фаулз

Дэниел Мартин

«Дэниел Мартин», Книга, которую сам Фаулз (31.03.1926–05.11.2005) называл «примером непривычной, выходящей за рамки понимания обывателя философии» и одновременно «попыткой постичь, каково это — быть англичанином». Перед вами — британский «сад расходящихся тропок».

Фаулз — величайший прозаик нашего времени У него удивительное чувство слова, мастерское владение литературным языком и поразительный дар создавать поистине волшебные строки.

«Дэниел Мартин» — настоящий tour de force, взрыв энергетического воображения и страстной искренности, книга, даже случайные недостатки которой, без сомнения, куда более привлекательны, чем скромные удачи многих других писателей. («The Times»)

Калейдоскоп ярчайших персонажей и завораживающе-драматичных сюжетных поворотов… Равно хороши и сцены девонширского детства героя, и романтическая «идиллия» отношений с девушкой-соседкой, и изящно-ироничные картины гедонистического Голливуда, и изумительные «путевые заметки»… «Дэниел Мартин» — роман старомодный в лучшем смысле этого слова: читатель может войти в книгу и погрузиться в неё полностью. («New York Times»)

Несомненный шедевр… Образец сдержанного аристократизма. («Daily Telegraph»)Martin. 1.0 — Создание fb2-документа (Andrey_Ch, 09.07.2007). 1.1 — Доп. вычитка и форматирование, исправление сносок, ёфикация. В главе «Филлида» есть пара мест возможно с пропуском текста (в бумажной книге так же). Эти участки текста заключены в ??…/??. (ORiON, 04.07.2010)

Джон Фаулз

^ ДЭНИЕЛ МАРТИН

Кризис заключается именно в том, что старое уже умирает, а новое ещё не может родиться; в этом междуцарствии возникает множество разнообразнейших патологий.

Жатва

Но что случилось с этим человеком?

Весь день (вчера позавчера сегодня тоже)

сидел молчал уставившись в огонь

наткнулся на меня уже под вечер спускаясь по ступеням

и мне сказал:

«Лжёт тело мутится вода и сердце колеблется

и ветер теряет память забывая всё

но пламя остаётся неизменным».

Ещё сказал он:

«Знаешь я люблю ту женщину которая исчезла ушла

в потусторонний мир быть может; но всё ж не потому

кажусь я брошенным и одиноким

Я пытаюсь держаться как то пламя

что вечно остаётся неизменным».

Потом поведал мне историю свою.

Увидеть всё целиком; иначе — распад и отчаяние.

Последний лесной участок лежит на восточном склоне глубокой лощины, у самого гребня; склон такой крутой и каменистый, что плугом не взять. От былого леса осталась лишь небольшая купа деревьев, в основном — буки. Поле сбегает вниз по склону от стоящих стеной стволов, мягко круглясь к западу, и тянется до самых ворот, распахнутых в долину Фишэйкрлейн. На траве у зелёной изгороди тёмные пальто укрывают корчагу с сидром и узел с едой; рядом поблёскивают две косы — с утра пораньше тут из-под кустов выкашивали траву, ещё мокрую от росы.

Теперь пшеница уже наполовину сжата. Льюис сидит высоко на сиденье жатки, когда-то карминно-красной, выгоревшей на солнце; он наклоняется, напрягая шею, вглядывается в гущу рыжеватых стеблей — не попадётся ли камень; ладонь чутко сжимает рукоять — не пришлось бы поднимать ножи. Капитан практически не нуждается в вожжах: столько лет в поле, всё одно и то же — ходи по свежей стерне рядом с не скошенными ещё колосьями. Только добравшись до угла, Льюис чуть покрикивает, совсем негромко, и старый конь покорно поворачивает назад. Салли — лошадь помоложе — помогала тянуть жатку там, где подъём слишком крут; она стоит привязанная в тени боярышника и, объедая листья с зелёной изгороди, хлещет хвостом по бокам.

По стеблям пшеницы ползёт вьюнок; осот отцвёл, распушил головки; алеют маки; в самом низу — полевые фиалки, трёхцветные, их здесь называют «радость сердца», голубые глазки вероники и ярко-красный очный цвет, белые цветки пастушьей сумки… впрочем, эти уже не так бросаются в глаза. У поля есть имя — «Свои хлеба» (имеется в виду хлеб печёный, то есть «хлебы»): в стародавние времена зерно отсюда шло исключительно на хлеб для фермерской семьи, хватало на год. А небо… глядя из сегодняшнего дня, можно было бы сказать — как в Калифорнии: царственно-яркая августовская синева.

По полю движутся ещё четыре фигуры, не считая Льюиса на жатке. Мистер Ласкум: красное лицо, кривая усмешка, очки в стальной оправе, один глаз за ними закрыт бельмом; штопаная рубашка в тонкую серую полоску, без воротника, обшлага обтрёпаны; вельветовые штаны на подтяжках подстрахованы ещё и ремнём из толстой кожи. Билл, его младший сын: парню девятнадцать, он в кепке, массивный, на голову выше всех остальных на этом поле, мощные загорелые предплечья словно копчёные окорока; этот великан медлителен и неловок во всём, что не касается работы… но поглядите: вот он берётся за косу — какими крохотными оказываются тогда её изогнутое косовище3 и длинное лезвие, какая быстрота, какой плавный взмах мощных рук, какой неостановимый ритм — поистине царственное владение мастерством. Старина Сэм: бриджи, подтяжки, ботинки с гетрами; лицо теперь не припомнить, зато хорошо помнится его хромота; рубашка на нём тоже без воротника, у соломенной шляпы тулья с одной стороны оторвана («чтоб в дырку сквознячком подувало, понял, нет?»), за чёрную ленту засунут букетик привядших фиалок — «радость сердца». И — наконец — мальчишка-подросток, лет четырнадцати-пятнадцати, в совершенно неподходящей одежде; всего лишь подсобная рабочая сила, урожай помогает собирать: бумажные штаны, светло-зелёная сетчатая майка, старые спортивные туфли.

Работают по двое, на противоположных сторонах поля, одна «команда» движется по ходу часовой стрелки, другая — против, ставят снопы в копны. Подхватываешь сноп правой рукой, повыше шпагатного перевясла — за него браться нельзя! — переходишь к следующему снопу, подбираешь его так же, только теперь левой рукой, и направляешься к ближайшей незаконченной копне; копна — это четыре пары снопов плюс ещё по одному с обоих концов — «двери запереть»; встаёшь перед другими снопами, опёртыми друг о друга, поднимаешь свои два в обеих руках и устанавливаешь, с силой вбивая комли в стерню и одновременно соединяя снопы верхушками. Казалось бы — чего уж проще? Куини, может, и в самом деле так думает, задержавшись на минутку у распахнутых ворот по дороге из пасторского дома, куда ходит по утрам прибирать; стоит себе, придерживая велосипед, наслаждаясь бездельем, и смотрит. Мальчишка машет ей рукой с дальнего конца поля, и она машет ему в ответ. Когда минуту спустя он снова смотрит в ту сторону, она всё ещё стоит там: летняя шляпка цвета беж, тулью обнимает белая шёлковая лента с большой искусственной розой впереди; выгоревшее коричневое платье; тяжёлый старый велосипед, на заднем колесе — драная защитная сетка.

Мальчишка ставит два первых снопа — основание новой копны. Они стоят, потом начинают заваливаться на сторону. Он подхватывает их прежде, чем они успевают упасть, поднимает обеими руками повыше, чтобы поставить потвёрже. Но мистер Ласкум устанавливает свои два всего в шести шагах от него, и снопы стоят домком, прочнее прочного. У мистера Ласкума основание не заваливается — никогда. Кривая усмешка приоткрывает почерневшие зубы, он подмигивает мальчишке, бельмо едва видно, солнце отражается в стёклах очков. Медно-красные кисти рук, старые коричневые башмаки. Лицо мальчишки складывается в гримасу, он забирает свои снопы и ставит их рядом со снопами старого фермера. Внутренняя сторона предплечий у него в ссадинах: пальцы недостаточно сильные. Если копна чуть подальше, в руках снопы не удержать, приходится рывком брать их под мышку, обдирая кожу о колючки. Но ему приятна эта боль — знак жатвы, часть ритуала, как и ноющие мышцы назавтра, как сон нынче ночью, затягивающий, словно омут, — быстро и глубоко.

Потрескивание стерни под ногами, глухой стук составляемых в копны снопов. Рокот жатки, стрекотание её ножей, и надо всем этим — мельничные крылья. Голос Льюиса от угла поля: «Ну, давай, но, но, Кэп, назад пошёл, давай назад, назад!» Ножи переброшены: вжик-вжик, и снова — рокот жатки, звяканье цепи, стрекотание ножей. Над полем медленно плывут пушинки осота, на юг, на юг: их уносит лёгкий ветерок с севера, тёплый лёгкий воздух поднимает их выше, выше, словно новые звёзды в небесную твердь.

Так он и будет длиться, этот день, под небом чистой лазури, и пшеница в снопах будет составляться в копны — «по снопешку копёшка». Время от времени старый Ласкум сорвёт колос со стебля, покатает зёрна в тяжёлых ладонях, очищая от остьев, потом, сложив ладонь чашей, осторожно сдует шелуху, вглядится внимательно; попробует зерно на зуб — ощутить вкус самой его сердцевины, вкус земли и пшеничной пыли; потом сплюнет и осторожно опустит остальные зёрна в карман: вечером он бросит их курам. Раза три-четыре жатка вдруг умолкает. Все останавливаются, видят, что Льюис слезает с железного дырчатого седла, и сразу понимают, в чём дело: сноповязалка забита. За жаткой — россыпь не связанной в снопы пшеницы; раскрыт ящик с инструментами. Льюис — загорелый, застенчивый, много ниже ростом, чем младший брат; единственный в семье механик; молчалив — слова не вытянешь. Те двое, что поближе, подходят, набирают по охапке колосьев; из трёх самых крепких стеблей скручивают перевясло, подводят под охапку и закручивают концы: одно движение кисти, и перевясло держит крепко, конец с колосьями подоткнут — сноп не распадётся; потом они снова принимаются за незаконченные ряды, оставив Льюиса спокойно заниматься своим делом. Работают молча, каждый сам по себе, стерня потрескивает под ногами.

В час мистер Ласкум вытянет из кармана древние часы-луковицу, крикнет тем, кто в поле, и примется свёртывать цигарку. Потные и усталые, они бредут к кустам у ворот, последний — Льюис: он распряг Капитана и привязал его в тени, рядом с Салли; теперь все стоят вокруг тёмных пальто. Сейчас будет извлечена корчага с сидром. Мальчишке предлагают пить первым — из жестяной кружки. Билл поднимает ко рту всю четырёхлитровую корчагу. Старина Сэм ухмыляется. А мальчишка ощущает, как свежая зелёная прохлада заполняет рот, горло, пищевод: сидр прошлогодней варки, с кислинкой, восхитительный, как тень сада после яркого солнца и пшеничной пыли. Льюис потягивает холодный чай из котелка с проволочной ручкой.

Так давно, так далёко… словно сквозь несжатые, тесно стоящие стебли пшеницы: вот они, пятеро мужчин, идут вдоль зелёной изгороди — укрыться в тени ясеня. Старина Сэм отстаёт — помочиться у пригорка. Садятся под ясенем, а то и растягиваются на земле, развязывают узел с едой: белое полотенце с синей каймой по краям; толстые круглые ломти хлеба, огромные, с колесо тачки величиной, с запечённой, почти чёрной коркой; густо-жёлтое сливочное масло; окорок нарезан щедро, куски с хорошую тарелку — тарелку из розового мяса с ободком белого сала по краю, толщиной они чуть ли не в дюйм и укрывают хлеб с обеих сторон; на жёлтых кубиках масла застыли жемчужные капли пахты; каждый кубик — недельная норма.

— Эт' тебе, а эт' — тебе, — приговаривает мистер Ласкум, распределяя еду. — Слышь, а куда пудин'-то мой подевался, изюмный?

— А мать велела всё подъесть, — отвечает Билл.

Яблоки «красавица из Бата» — хрустящие, с янтарной мякотью, сочные, кисловатые, скорее даже пикантно острые на вкус. Как золотые плоды Примаверы, думает мальчик, эти «произведения»4 куда лучше, чем побитые и вязкие яблоки «вдова Пелам». «Впрочем, что мне за дело, — думает он, впиваясь зубами в толстенный ломоть, — белый хлеб, свежайшая ветчина, вся жизнь впереди».

Поели; теперь и поговорить можно; снова пьют сидр, грызут яблоки. Льюис закуривает сигарету — «Вудбайнз». Смотрит туда, где под жарким солнцем осталась жатка.

Мальчик ложится, стерня покалывает спину, он чуточку опьянел, его уносят зелёные волны девонского диалекта5, это его родной Девон, его Англия, голоса наплывают, древние голоса предков, быстрая речь течёт, словно извилистая река, обсуждают, что надо выращивать в будущем году на этом поле, что — на других полях. Этот язык настолько характерен для этой местности, так звучен, так легко допускает слияние слов в одно целое, что и сейчас для мальчика, и много позже — навсегда — он останется неотделимым от здешнего пейзажа, от этих рощ и фермерских усадеб, этих «балочек» и «мыз». Мальчик застенчив и стыдится своей культурной речи, интеллигентного языка.

Вдруг издалека, миль за пять-шесть от поля, сквозь звучание голосов доносится еле слышный вой сирены.

— Думаю, в Торки, — говорит Билл.

Мальчик садится, вглядывается в южную сторону небосклона. Все молчат. Вой постепенно затихает, теряя силу. Из буковой рощи, что над полем, раздаётся двусложный вскрик фазана. Билл резким движением поднимает палец, но прежде, чем успевает завершить жест, слышится дальний разрыв. И ещё один. Потом негромкий басовитый треск авиационной пушки. Три секунды тишины, и снова — пушка. И снова кричит фазан.

— Ну, снова-здорово, опять врасплох застали, — говорит мистер Ласкум.

— Ага, они мастаки догонялки устраивать, — соглашается Билл.

Все выходят из-под ясеня, глядят на юг. Но в небе пусто, оно по-прежнему синее, мирное. Ладони козырьком, прикрывая глаза от солнца, они стараются разглядеть хоть точку, хоть какой-то след, хвост дыма… ничего. Но вот — звук мотора, поначалу чуть слышный, потом вдруг очень громкий; он нарастает, он всё ближе, всё громче. Все пятеро предпочитают благоразумно укрыться в тени ясеня. Буковая роща пронизана неистовым рёвом распростёршего над нею крылья чудовища, вопящего в приступе злобного страха. Мальчик, успевший уже много чего прочесть, понимает, что смерть близка. На несколько мгновений, рвущих мир на куски, оно оказывается прямо над ними, всего в двух сотнях футов над высокой частью поля, может, самую малость выше: защитная окраска — тёмно-зелёное с чёрным; голубое брюхо; чёрный крест; стройный, огромный двухмоторный «хейнкель», совершенно реальный, и реальна война, страшно и захватывающе интересно, голуби в панике взлетают с буковых ветвей, на дыбы вздымается Салли, и Капитан тоже, он срывается с привязи, испуганно ржёт. Прыжками мчится прочь через поле, потом переходит на тяжёлую, неровную рысь. Но чудовищный овод уже исчез, оставив за собой неохотно смолкающий неистовый рёв. Мистер Ласкум бежит, почти так же тяжело, как и его конь, кричит:

— Тпру-у, Капитан, стой! Тихо, тихо там. Полегче, малыш.

Билл тоже бежит, догоняет отца. Старый конь останавливается у края нескошенного клина, он весь дрожит. Жалобно ржёт.

Мальчик говорит Льюису:

— А я лётчика видел!

— Он наш или ихний? — спрашивает старина Сэм.

— Немец! — кричит мальчишка. — Это был немец!

Льюис поднимает вверх палец. Слышно, как вдали, в северной части небосклона, «хейнкель» поворачивает к западу.

— На Дартмут, — говорит Льюис тихо. — Уйдёт вдоль реки.

Кажется, что этот великолепный механизм, промчавшийся над их головами, его быстрота, его бесчеловечность и мощь потрясли Льюиса: он только и знает, что ломить тут с полудохлыми лошадьми до седьмого пота, ферма его и от армии спасла… а в душе — древняя, от кельтов доставшаяся тяга к железным римлянам.

Посреди поля его отец оглаживает старого коня и ведёт потихоньку назад, к жатке. Билл глядит сверху вниз на троицу под ясенем, потом делает вид, что у него в руках ружьё: он целится вверх, провожая воображаемый «хейнкель», и указывает на верхушку холма — там упал бы сбитый им самолёт. Даже Льюис не может удержаться от скупой улыбки.

А теперь, как они ни напрягают слух, шагая через поле к не скошенному ещё клину, не слышно ни звука, и нет больше войны: ни захлёбывающегося треска авиационной пушки, ни разрывов со стороны Дартмута или Тотнеса, ни «харрикейнов», преследующих врага. Льюис берётся за вожжи: Капитану пора впрячься в работу; остальные снова склоняются над снопами, и тут откуда-то с высоты, из яркой лазури, раздаётся хриплый крик. Мальчик глядит вверх. Высоко-высоко — четыре чёрных пятнышка, то паря в поднебесье, то играючи налетая друг на друга и кувыркаясь, летят на запад. Два взрослых ворона и два птенца; хриплый со сна, вечный голос неба, смеющегося над человеком.

Тайны, загадки: как это фазан мог услышать бомбы раньше людей? Кто послал воронов вот так пролететь над полем?

Хлеб наш насущный: снопы, копны, день длится и длится, прозрачная тень ясеня тянется по стерне. Жатка наступает неотвратимо: нескошенной пшеницы остаётся всё меньше. Выскакивает первый кролик; Льюис кричит. Кролик зигзагом мчится между снопами, по-заячьи перепрыгивает последний и скрывается в копне. Билл, оказавшийся совсем рядом, хватает камень и подкрадывается поближе. Но кролик уже несётся прочь со всех ног, только белый хвостик мелькает, и камень пролетает над его головой, не причиняя вреда.

Чуть позже трёх поле начинает заполняться людьми: они будто следили специально в ожидании этого момента, точно зная, когда явиться. Два-три старика, молодая толстуха с детской коляской, высокий цыган по прозвищу Малыш и неразлучная с ним собака-ищейка6: Малыш — угрюмый человек с резко выступающим решительным подбородком, существо ночное, гроза местного констебля; говорят, он гонит яблочный самогон где-то в Торнкумском лесу. Вот и ребятишки с хутора Фишэйкр — один за другим подходят по дороге из школы, их семь или восемь, мал мала меньше, пятеро мальчишек и две девчушки, да ещё одна — постарше. Распахнутые ворота, словно разверстый рот, втягивают всех, кто идёт по дороге: и Куини, и старую миссис Хельер (впрочем, эти скорее всего пришли специально), и всех других — детей и взрослых, без разбора. Появляется и темнобровая миссис Ласкум с двумя тяжёлыми корзинками: несёт полдник. За ней — женщина с добрым лицом, в строгом платье и с нелепой стрижкой «под мальчика»; платье серое с белым, старомодное даже для того времени. Это тётушка «подсобной рабочей силы». А народу всё прибывает.

Нескошенной пшеницы осталось всего ничего: клин шириной валков в шесть-семь и в полсотни ярдов длиной. От угла Льюис кричит мужикам, что стоят поближе:

— Тут этих сволочей дополна!

Люди окружают последний клин: все тут — подборщики снопов, дети, старики, Малыш со своей ищейкой; собака — чёрная, в рыжих подпалинах, вид у неё забитый, она нервозна, вечно жмётся к земле, вечно настороже, злобный взгляд, следит за всем вокруг, точно Аргус7, и ни на шаг от хозяина. Молодая толстуха подходит на отёкших ногах, встаёт в общий круг; грудной сынишка — у неё на руках, коляску она оставила у ворот. У некоторых в руках палки, другие складывают камни кучкой у ног. Кольцо возбуждённых лиц вокруг клина, глаза устремлены на пшеницу — не дрогнут ли стебли; ждут команды, старики — народ опытный, осторожный, выжидают, знают когда: не суетись, сынок, осади назад.

В самом сердце клина вздрагивают стебли, волной пошли колосья, словно рябь от стайки форелей по воде. Взлетает фазанья курочка: треск крыльев, квохтанье, взрыв звуков; выскакивает, словно пёстро-коричневый чёртик из шкатулки, мчится вниз вдоль холма и исчезает за воротами. Смех. «Ой!» — вскрикивает девчушка. Крохотный крольчонок — и восьми дюймов не будет — выбегает из верхнего конца клина, замирает от удивления и бросается прочь. Мальчишка — подборщик снопов — он стоит всего ярдах в десяти от этого места — ухмыляется, глядя, как ребятня наперегонки бросается за крохотным зверьком, в азарте налетая друг на друга, спотыкаясь и падая, а крольчонок петляет, вдруг останавливается, высоко подскакивает и неожиданно удирает назад, в густую пшеницу.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   94

Похожие:

Джон\nМихайловна\nФаулз\nДэниел\nМартин iconДжон Михайловна Фаулз Дэниел Мартин
«Дэниел Мартин», Книга, которую сам Фаулз (31. 03. 1926–05. 11. 2005) называл «примером непривычной, выходящей за рамки понимания...
Джон\nМихайловна\nФаулз\nДэниел\nМартин iconДжон Роберт Фаулз Куколка
В свое последнее крупное произведение автор всемирно известных бестселлеров «Коллекционер», «Волхв», «Любовница французского лейтенанта»,...
Джон\nМихайловна\nФаулз\nДэниел\nМартин iconДжон Фаулз Мантисса
Джон Фаулз — величайший прозаик нашего времени. У него — удивительное чувство слова, мастерское владение литературным языком и поразительный...
Джон\nМихайловна\nФаулз\nДэниел\nМартин iconДжон Фаулз Коллекционер Перевод: И. Бессмертная Аннотация
Фаулза, касается важнейших проблем бытия – сущности красоты и уродства, взаимоотношений человека и общества, Творца и творения. Молодой...
Джон\nМихайловна\nФаулз\nДэниел\nМартин iconПривет, т и. Как дела? Чем занимаешься? спросил Дэниел
«Привет,извини что возможно отвлекаю,но я недавно начал играть в игру и решил тебя добавить в клан». Это был какой то парень Дэниел...
Джон\nМихайловна\nФаулз\nДэниел\nМартин iconДэниел Киз Множественные умы Билли Миллигана
«Множественные умы Билли Миллигана: [роман] Дэниел Киз; [ пер с англ. А. Бойкова, А. Костровой]»: Эксмо, Домино; Москва, Санкт-Петербург;...
Джон\nМихайловна\nФаулз\nДэниел\nМартин iconДжек Лондон Мартин Иден
Рут — девушкой из богатой семьи, неземным существом, которая горячо полюбила неординарного юношу. Под влиянием любви, близкой к поклонению,...
Джон\nМихайловна\nФаулз\nДэниел\nМартин iconМартин Линдстром Вынос мозга! Мартин Линдстром
«Двойная порция» и поглощал гамбургеры McDonald’s, жареную картошку фри, заливался колой, пока живот мой не раздулся, печень не превратилась...
Джон\nМихайловна\nФаулз\nДэниел\nМартин iconДжордж Р. Р. Мартин, Лиза Талл Шторм в Гавани Ветров
Правителям планеты. Юная Марис, дочь простого рыбака, не должна даже грезить полетом. Однако кто может запретить ей мечтать – или,...
Джон\nМихайловна\nФаулз\nДэниел\nМартин iconДжордж Мартин Межевой рыцарь Песнь льда и пламени – Джордж Мартин
Весенние дожди умягчили почву, и Дунку нетрудно было копать могилу. Он выбрал место на западном склоне небольшого холма – старик...
Джон\nМихайловна\nФаулз\nДэниел\nМартин iconСценарий до тех пор, пока по нему не снимут фильм, если это когда-нибудь случится. Поскольку Мартин и Мари Эллен пригласили меня в Индию, они в какой-то мере положили начало роману «Сын цирка»
Этот сценарий канул в вечность. Мартин Миллс без сожаления покинул вечно юных детей шести-восьми лет в доме на Саут Лоррейн
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Документы


При копировании материала укажите ссылку ©ignorik.ru 2015

контакты
Документы