Дорис Леонидовна Лессинг Бабушки (сборник) icon

Дорис Леонидовна Лессинг Бабушки (сборник)


НазваниеДорис Леонидовна Лессинг Бабушки (сборник)
страница6/28
Размер1.02 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   28


— Ты намекаешь на то, что мы собрались их бросить? — спросила Мэри.

— Нет, дорогая, нет, конечно. К тому же, ведь и нам помогали с нашими сокровищами, да, Лил?

— Кажется, да. Хотя — не особо…

— Ну ладно, — сказала Мэри. — Думаю, мы можем взять о-пэр,[5] если уж так ситуация поворачивается.

— Какая ты вспыльчивая, — ответила Роз. — Естественно, мы и сами сможем взять о-пэр, если понадобится. А пока бабули — к вашим услугам.

Потом подошло время для события ритуального значения: день, когда младенцев познакомили с морем.

На пляж вышли все шестеро взрослых. Разложили одеяла. Бабушки, Роз и Лил, в бикини держали девочек у себя между ног, намазывая их солнцезащитным кремом. Крошечные нежные существа со светлыми волосиками, светлой кожей, а вокруг них — целая куча взрослых, больших защитников.

Мамочки отнесли девочек в море, Том с Лил пошли им помогать. Малышки плескались, крича от страха и восторга, взрослые их подбадривали — сцена вышла довольно шумная. А на одеялах, на которых ветром уже намело блестящие островки песка, сидели Роз с Иеном. Он окинул Роз долгим и пристальным взглядом.

— Сними очки. — Роз сняла. — Мне не нравится, когда ты прячешь от меня глаза.

Она резко надела их обратно:

— Иен, прекрати. Прекрати. Это просто неуместно.

Он потянулся к ней, чтобы снять очки. Она шлепнула его по руке. Лил, стоявшая в воде по пояс, увидела это. Чувственность, даже ярость их взаимоотношений… Ханна заметила? А Мэри?

Закричала девочка — Элис. Набежала большая волна, и… «Оно меня укусило, — завизжала она. — Море кусается». Иен подскочил, схватил Ширли, которая тоже заволновалась. «Ты что, не видишь? — завопил он на Ханну, перекрикивая шум моря. — Ты ее пугаешь! Им страшно». С малышками на обоих плечах он вышел из воды, хромая. Он начал легонько подбрасывать девочек, словно в танце, но из-за больной ноги он приседал на каждом шагу, и девочки расплакались лишь сильнее. «Бабуля», — выла Элис. «Хочу к бабушке», — плакала Ширли. Детей усадили на ковер, Лил присоединилась к Роз, и обе бабушки принялись утешать и ласкать детишек, а остальные пошли купаться вчетвером.

— Ну, моя уточка, — напевала Роз Элис.

— Маленькая моя кисонька, — щебетала Лил Ширли…

Вскоре две молодые женщины заняли свой новый офис, призванный стать ареной их будущего триумфа — в чем они совершенно не сомневались. «Мы устраиваем небольшой праздник», — сказали они, делая вид, будто соберутся партнеры, спонсоры, друзья. Но на самом деле они были одни, выпили шампанского и слегка запьянели.

Закончился первый год их работы. Дел было много, больше, чем они предполагали. Зато они шли так хорошо, что уже начинались разговоры о расширении. То есть им придется отдавать бизнесу еще больше времени, а бабушкам — посвящать больше времени детям.

— Они не будут против, — уверяла Ханна.

— А мне кажется, будут, — ответила Мэри.

Что-то в ее голосе заставило Ханну посмотреть на нее, она попыталась понять, что имела в виду подруга.

— Вопрос не в том, что мы будем вкалывать, и не в том, что им придется вкалывать, они хотят, они ждут, что мы снова забеременеем.

— Это да, — согласилась Мэри.

— Я была бы не против, — ответила Ханна. — Мы с Иеном разговаривали об этом, но спешить нет необходимости. Можно сначала встать на ноги, а потом посмотрим… Но ты права, они хотят именно этого!

— Они, — сказала Мэри, — они хотят. И они намерены это получить.

Ханна забеспокоилась. По натуре она была человеком покорным и уже начала полагаться на Мэри, весьма сильную личность, но сейчас отстаивала свою позицию:

— Я думаю, что они очень добрые.

— Они, — сказала Мэри, — да кто они такие, чтобы проявлять к нам доброту?

— Ну хватит! Мы не смогли бы заняться бизнесом, если бы бабушки не помогали нам во всем.

— Роз, черт ее возьми, все время так тактична, — прорвало Мэри, не без помощи шампанского. Она подлила себе еще.

— Да обе они очень тактичные.

— Больше тебе и пожаловаться не на что.

— У меня такое ощущение, что они все время наблюдают за нами, проверяя: соответствуем ли мы их стандартам?

— Каким стандартам?

— Не знаю. — Мэри уже была готова расплакаться. — Если бы я только знала. Там что-то нечисто.

— Они просто не хотят показаться слишком уж навязчивыми свекровями.

— Иногда я их просто ненавижу.

— Так уж и ненавидишь, — пренебрежительно повторила Ханна с улыбкой.

— Ты что, не понимаешь, что наши мужья принадлежат им?! Порой мне кажется…

— Все потому, что они росли без отцов — мальчишки. У Иена отец умер, а у Тома — ушел и женился на другой. Поэтому все четверо так близки друг другу.

— Да мне плевать, почему так. Я иногда чувствую себя просто какой-то запасной деталью.

— Мне кажется, ты несправедлива.

— Тому вообще было все равно, на ком жениться. Мог бы взять себе в жены и чайку или… или… вомбата.

Ханна со смехом откинулась на спинку кресла.

— Я серьезно! Черт, и он всегда такой добренький. Такой милый. Я на него ору, задираю, я на все что угодно иду — чтобы он меня разглядел. После чего мы оказываемся в кровати и трахаемся.

Но Ханне эти чувства не были знакомы. Она знала, что нужна Иену. Дело не в том, что он частично зависел от нее из-за своей ноги, нет: иногда он просто льнул к ней, как ребенок. Да, в нем было что-то детское — немножечко. Однажды ночью он позвал во сне Роз, и Ханна его разбудила.

— Тебе Роз снилась, — сказала она.

Он сразу же пришел в себя:

— Ничего удивительного. Я всю жизнь прожил с ней рядом. Она мне — как мать, — и уткнулся лицом ей в грудь. — Ох, Ханна, я не знаю, что бы я без тебя делал.

Теперь, когда и Ханна была против нее, Мэри почувствовала себя еще более одинокой. Когда-то она думала, что «вот Ханна, хотя бы у меня есть Ханна…».

Обдумывая этот разговор впоследствии, Мэри все думала, что чего-то не замечает. Она всегда это ощущала. Но с другой стороны: на что ей жаловаться? Ханна права. О таких мужьях, как у них, мечтают многие, они и известны, и устроены в жизни, и богаты, и всеми любимы — так что же ее не устраивает? «У меня есть все», — решила она. Но потом какой-то голос из глубины: «У меня ничего нет». Ей постоянно чего-то не хватало. «У меня ничего нет», — сказала она сама себе, когда на нее нахлынула волна пустоты. В самой сокровенной сердцевине ее жизни — ничего.

Но она не могла определить конкретно: что же не так, чего не хватает. Значит, наверное, что-то не так с ней самой. Это она, Мэри, неправильная. Но почему? В чем проблема? И она все думала об этом и думала…

Иногда ей становилось так плохо, что хотелось оставить эту жизнь навсегда.

Когда Мэри нашла пачку с письмами, забытую среди вещей, которые они привезли с собой, сначала она подумала, что все они от Лил к Тому, — обычные письма, которые могла бы писать старая подруга или даже вторая мать. Начинались они все со слов: «Дорогой Том» и заканчивались «С любовью, Лил», иногда стоял крестик или два, обозначая поцелуй. А потом еще одно письмо — от Тома к Лил, неотправленное. «Почему я не должен писать тебе, Лил, почему, мне это просто необходимо, я постоянно думаю о тебе, боже, Лил, как я тебя люблю, ты мне снишься, мне непереносима наша разлука, я люблю тебя, люблю…» — и так далее, на несколько страниц. Мэри снова перечитала письма Лил, взглянув на них уже иначе.

И тут ей стало ясно все.

Она стояла с Ханной на тропинке в «Саду Бэкстера», слушала смех Роз и думала, что та над ней издевается. Она смеялась над ней, Мэри, и Ханна все наконец поняла.

Все ей стало ясно.

Глава 2. Виктория и стэйвни

На площадке моросила холодная темнота; голоса детей, разбившихся на две группы, привлекали взгляды взрослых, подходивших к большим воротам: разглядеть, где кто, стало уже сложно. Но благодаря какому-то родственному чутью детям из большей группы удавалось различить своих, и по одному или по два они бросались к выходу, чтобы их забрали и отвели домой. В самом центре, окруженном высокими стенами с битым стеклом наверху, два ребенка стояли сами по себе. Они издавали много шума. Мальчик колотил по воздуху руками и ногами и кричал: «Он забыл, я говорил ей, что забудет», а девочка пыталась утешить и успокоить его. Он был крупным ребенком, она — худенькой, с торчащими в обе стороны колючими хвостиками, перевязанными розовыми ленточками, мокрыми и обвисшими. Она была старше, но меньше. Но именно благодаря этим двум годам разницы она убедительно твердила ему: «Ну же, Томас, не надо, не горлань, они придут». Но он не успокаивался. «Пусти, пусти — не хочу, он забыл!» Одновременно к воротам подошли несколько человек, среди них — высокий светловолосый мальчик лет двенадцати, который принялся всматриваться в темноту. Наконец он заметил своего брата Томаса, за ним и другие уже начали тянуть руки и делать шаги вперед. Смятение и неразбериха. Этот высокий мальчик, Эдвард, схватил Томаса за руку и стоял ждал, а младший все брыкался и ныл: «Ты про меня забыл, да, забыл», — и смотрел на брата, а остальные дети тем временем расходились. Потом он развернулся, и они с Томасом тоже скрылись из виду.

Стоял холод, а Виктория была недостаточно тепло одета. Теперь, когда больше не приходилось заниматься буйным мальчишкой, она задрожала. Девочка обхватила себя руками и тихонько заплакала. Из темноты появился школьный сторож и запер ворота. Он ее тоже не увидел. На ней были темно-коричневые брюки и черный пиджак: темное пятно в мрачном вихре — поднимался ветер.

Этот ужасный день начался с того, что ее тетю срочно забрали в больницу, а кончился тем, что она осталась одна. Виктория опустилась на колени и начала покачиваться, глаза застилала пелена слез, через какое-то время они опять распахнулись от страха одиночества, и она уставилась на огромные запертые черные ворота. Между прутьями было довольно большое расстояние. Тихонько, словно собираясь сделать что-то дурное, она подошла поближе, чтобы посмотреть, сможет ли она пролезть. Девочка была худенькая, ей часто говорили, что на ней так мало мяса, что даже кошку не накормишь. Так считала ее мать, и от мысли о том, что она умерла, Виктория начала плакать, а потом и выть. Всего несколько минут назад, рядом с маленьким Томом, она изображала из себя взрослую, но теперь начала сама себе казаться малышкой, все ее девять лет растворились в слезах…

А потом Виктория застряла между прутьев. По тротуару шли люди, много людей, но ее никто не видел, все они жались под зонтики; а оставшаяся за спиной площадка была огромной, темной и полной опасностей. Через дорогу мягко светился магазинчик-кафе мистера Пэт, где продавались газеты и сладости. Желтыми пушистыми пятнами светились фонари, и когда Виктория предприняла очередную попытку освободиться, на тротуар вышел мистер Пэтел — взять из ящика с фруктами апельсинов — и увидел девочку. Виктория бывала в его магазине каждый день, когда приходила в школу, обычно — с толпой других посетителей, но знала, что он должен быть человеком приятным, поскольку ее тетя, да и мать тоже, когда еще была жива, говорили: «Этот индус вполне нормальный».

Мистер Пэтел вскинул руки, чтобы остановить движение на улице, хотя там была-то всего одна машина и велосипед, и поспешил через дорогу к ней. Как раз когда он подбежал к девочке, она смогла наконец протиснуться между прутьями забора и упала прямо в его руки, большие и надежные, в них ей было хорошо.

— Виктория, ты ли это?

Спасенная, она отдалась своему горю и расплакалась. Он поднял ее и снова вытянул руку, на этот раз одну, — и опять притормозили машина с мотоциклом. Войдя в теплое кафе с ярким светом, мистер Пэтел посадил ее на высокий прилавок:

— Ну, милая моя, что же ты тут делаешь совсем одна?

— Не знаю, — плакала Виктория, которая действительно не знала. Во время урока ей сообщили, что ее заберут с площадки вместе с Томасом Стэйвни, с которым она едва была знакома: он был на два класса младше. Появились посетители, ожидавшие, что мистер Пэтел их обслужит. Он оглянулся в поисках кого-нибудь, кто сможет ему помочь, и увидел за столиком пару девчонок. Они учились в той же школе, в старших классах, и решили подкрепиться, прежде чем отправиться по домам. Он обратился к ним: «Присмотрите пару минут за этой бедняжкой». Мистер Пэтел осторожно усадил Викторию на стул рядом с ними. Разумеется, старшим девчонкам не понравилось, что им навязывают эту сопливою малявку, но они все же улыбнулись Виктории и сказали, что она должна перестать плакать. Но Виктория все ревела. Мистер Пэтел не знал, что делать. Продавая конфеты и булочки, открывая девочкам газировку, делая, как обычно, двадцать дел одновременно, он подумывал о том, чтобы позвонить в полицию, как вдруг через дорогу показался тот самый высокий мальчишка, утащивший своего отбивающегося брата, словно призрак, потерявший память. Он принялся неистово крутить головой, а потом, взявшись обеими руками за верхние перекладины забора, собрался уже перепрыгнуть.

— Эй, — закричал мистер Пэтел, подбегая к двери, — иди сюда. — Он орал громко, Эдвард обратил свой скорбный лик на мистера Пэтела и приветливые огни его кафе и, не глядя на дорогу, перемахнул в пару прыжков на противоположную сторону, едва не попав под мотоцикл, за что водитель осыпал его проклятьями.

— Девочка, — сказал Эдвард, задыхаясь, — я ищу маленькую девочку.

— Она тут, в целости и сохранности. — Мистер Пэтел снова встал за прилавок, наблюдая оттуда за долговязым мальчишкой, который уселся подле Виктории и принялся вытирать ее лицо салфетками, которые веером стояли в салфетнице на столе. Казалось, что он сам сейчас растворится в слезах. Две старшеклассницы, хоть он и был для них слишком юн, все же решили продемонстрировать ему свою женственность, выпятив груди и надув губки. Он ничего не заметил. Виктория все рыдала, да и он сам был охвачен каким-то крайне сильным чувством.

— Я хочу пить, — выпалила Виктория, и мистер Пэтел подал стакан апельсинового сока с мякотью, жестом давая Эдварду понять, чтобы и не пытался за него заплатить.

Эдвард протянул стакан Виктории, а она уже возмущалась — к ней, большой девочке, относятся как к младенцу, но все же она испытывала благодарность, поскольку в тот момент ей очень хотелось быть просто ребенком.

— Извини, я должен был забрать тебя вместе с братом, — сказал Эдвард.

— Ты что, меня не увидел? — обвинила его Виктория.

Эдвард покраснел, эти слова явно задели его за живое. Ведь именно в этом он жестоко упрекал сам себя. Ему велели забрать маленькую девочку, но он совсем не подумал, что ему поручили взять черного ребенка. Эдвард мог придумать тысячи оправданий: что его отвлекли другие дети, бежавшие к воротам, шум, ужасное поведение Томаса, но на самом деле он не взглянул на Викторию, потому что она была черная. Но он ее заметил. Это не имело бы значения для большинства людей, входивших в эти ворота и выходивших из них, но Эдвард, родившийся в доме либералов, испытывал агонию бурного самоотождествления со всеми бедами стран третьего мира. Он учился в куда более престижной школе, хотя давным-давно посещал и эту, и там, в рамках различных проектов, его и его одноклассников «просветили». Мальчик собирал деньги для больных СПИДом и умирающих от голода, писал сочинения об этих и прочих несправедливостях нашего мира, его мать Джесси тоже выступала за всевозможные благие дела. Его поступку не было совершенно никакого оправдания, и его просто мутило от стыда.

— Ну, пойдешь со мной? — спросил Эдвард скромно у этого несчастного ребенка, а она молча встала и подала ему руку, чтобы он мог ее отвести.

— Бедная девочка, — сказала одна из старшеклассниц, она была явно тронута.

— Ну, не знаю. По-моему, у нее все нормально, — ответила вторая.

— Тут не очень далеко, — сказал Эдвард девочке, которая была вдвое ниже его. Говоря с ней, он наклонялся. А она тянулась к нему, уверенная, что должна вести себя как большая, и, все еще всхлипывая, заглядывала в его лицо, искаженное беспокойством за нее.

— До свидания, Виктория, — сказал мистер Пэтел строго и как бы наставительно; хотя это, скорее, было направлено на белого мальчишку, напомнившего ему какое-то насекомое, каких полно летом, с длинными ногами и усиками — комара-длинноножку.

— До завтра! — крикнул он им вслед, вдруг осознав, что об этом мальчишке ему совершенно ничего не известно, и решив дать ему понять, что за Викторию есть кому постоять. Но дети уже вышли на улицу и решительно зашагали по мокрой листве и лужам.

— Куда мы идем? Куда? — выспрашивала девочка, но голосок ее был так тих, что Эдвард не слышал, зато он постоянно наклонялся к ней и улыбался, не зная, что вид у него при этом был измученный.

Когда Виктория уже подумала, что им придется идти, пока у нее не отвалятся ноги, они зашли в ворота и направились к дому с ярко светящимися окнами — целый ряд таких домов стоял там, как обрыв.

Эдвард повернул ключ в замке, и они оказались в большом зале — Виктория приняла его за магазин: из тех, в окна которых она глазела иногда на главной улице. Ярко, светло, тепло (а ведь из-за пронизывающего ветра она уже насквозь продрогла), в огромном зеркале рядом с Эдвардом, таким же взъерошенным, отражалась она — да, она самая, Виктория, перепуганное создание с открытым ртом, вылезшими на лоб глазами, а Эдвард уже стянул с нее куртку и бросил на подлокотник красного кресла. Он пошел дальше, Виктория побежала за ним, бросив ту себя, что в зеркале. И вот они оказались в такой огромной комнате, в какой ей бывать еще не доводилось, если не считать школьного зала. Эдвард потянулся за чайником, налил в него воды из-под крана, и Виктория решила, что эта часть комнаты служит кухней. Всюду валялись игрушки. Она подумала, что тут должен жить Томас, тогда где же он?

— Где он? — прошептала она, и Эдвард, возившийся с чашками и блюдцами, застыл, пытаясь понять, что она имеет в виду.

— А, Томас? Он ушел ночевать к другу, — объяснил он. — Садись. — Девочка осталась стоять, тогда он поднял ее и усадил в кресло, такое мягкое и теплое, что Виктории почудилось, будто оно ее обнимает. Она осторожно осматривалась, опасаясь, что увидит что-нибудь запредельное для ее понимания. В эту огромную комнату влезла бы вся квартира ее тети. А потом, разглядывая все вокруг с разинутым ртом, девочка повалилась и уснула: слишком уж был насыщенный день.

Эдвард, привыкший к обращению с малышами — он все еще считал Викторию совсем маленькой, ведь она была такой крошкой, — уложил ее на подушки, чтобы ей было удобнее, и принялся рыться в огромном холодильнике в поисках чего-нибудь съестного. Где его мать, он не знал, но предпочел бы, чтобы она была тут. Эдвард договорился встретиться с друзьями со школы, но вот застрял с этим ребенком, которого он так ужасающе обидел… следует упомянуть, что в его жизни уже близился пубертатный период, так что мальчик стал очень стыдлив, несчастен, имел много претензий к собственному окружению и страстно восхищался всем, чего не было в Британии, был ярым поборником справедливости, злился на мать, в которой, в какой-то степени, видел воплощение всех реакционных сил, до смерти презирал отца, вальяжного и равнодушного к страданиям, — ведь именно об этом говорило его всегда хорошее настроение. Поэтому в итоге, лет восемь спустя, Джесси Стэйвни скажет ему, да и всем, кто в тот момент окажется поблизости: «Этот твой чертов переходный возраст, боже мой, боже мой, он мою жизнь лет на двадцать сократил».

Эдвард сел, как обычно, с таким видом, будто у него нет времени на безделье, и начал есть йогурт — с низким содержанием жира, обогащенный витамином Д, — мрачно обдумывая дилемму, которая предстала перед ним из-за Виктории. А она спала.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   28

Похожие:

Дорис Леонидовна Лессинг Бабушки (сборник) iconДорис Леонидовна Лессинг Бабушки (сборник)
«Повествующей об опыте женщин, со скептицизмом, страстью и провидческой силой подвергшей рассмотрению разделенную цивилизацию». Именно...
Дорис Леонидовна Лессинг Бабушки (сборник) iconДорис А. Лессинг Золотая тетрадь
Но со временем появляется еще и пятая, золотая, тетрадь, записи в которой становятся для героини настоящим откровением и помогают...
Дорис Леонидовна Лессинг Бабушки (сборник) iconДорис Лессинг Золотая тетрадь Предисловие
Под давлением внешних и внутренних обстоятельств записи в тетрадях прекращаются; в одной за другой в них поперек страницы проводится...
Дорис Леонидовна Лессинг Бабушки (сборник) iconДорис Мей Лессинг Марта Квест
Марта Квест, молодая романтичная идеалистка, бунтует против сложившегося монотонного уклада жизни. Ей хочется читать взахлеб, мечтать...
Дорис Леонидовна Лессинг Бабушки (сборник) iconМы решили выложить этот сборник в нашей группе
Осужденные этой колонии подарили нам сборник своих стихов под названием «Ясный день»
Дорис Леонидовна Лессинг Бабушки (сборник) iconНа счет номера лицевого счета: 40817810845108605936 Мамаева Таисия Леонидовна

Дорис Леонидовна Лессинг Бабушки (сборник) iconСборник фантастики Дорога через миры (сборник фантастических рассказов)
Асфальтированная… просёлочная… тропинка. Она может привести вас куда угодно – в другое время, в другой мир, в другую жизнь
Дорис Леонидовна Лессинг Бабушки (сборник) iconСборник Издательство "путь к себе"
Знаменитые йогини. Женщины в буддизме. Сборник. М.: Тоо "Путь к себе", 1996. — 256 стр
Дорис Леонидовна Лессинг Бабушки (сборник) iconСборник рассказов «Ржавое Будущее» Жанр «Постапокалипсис и Фантастика»
Этот сборник составлен из рассказов, присланных на отборочный тур и находящихся в свободном доступе для скачивания. Все присланные...
Дорис Леонидовна Лессинг Бабушки (сборник) iconКропоткин Петр Анархия (Сборник)
Сборник включает основные теоретические труды князя П. А. Кропоткина, посвященные обоснованию идеи "анархии", которую автор применяет...
Дорис Леонидовна Лессинг Бабушки (сборник) icon-
Все хадисы, вошедшие в этот сборник, являются достоверными, а сам он был первым из сборников, составленных по тематическому принципу...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Документы


При копировании материала укажите ссылку ©ignorik.ru 2015

контакты
Документы