Иэн Макьюэн Невыносимая любовь Иэн Макьюэн Невыносимая любовь icon

Иэн Макьюэн Невыносимая любовь Иэн Макьюэн Невыносимая любовь


НазваниеИэн Макьюэн Невыносимая любовь Иэн Макьюэн Невыносимая любовь
страница8/16
Размер0.82 Mb.
ТипДокументы
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   16

15


Я взял у Джин Логан сложенный листок с телефонами, мы все вместе вышли из комнаты, пересекли коричневый холл и остановились у входной двери. Не доходя до двери, я уже мысленно вернулся к де Клерамбо. К синдрому де Клерамбо. Как фанфары, как чистый звук трубы, это имя напомнило мне о моей собственной одержимости. Меня ждало исследование, и я прекрасно знал, с чего начать. Синдром задавал границы поиска, и это обещало какое-то успокоение. Я был почти счастлив, когда она открыла входную дверь и мы вчетвером столпились на кирпичной дорожке, чтобы попрощаться. Я чувствовал себя так, будто мой старый профессор наконец предложил мне работу на кафедре.

Джин Логан поблагодарила меня за приезд, я пообещал связаться с ней, как только всех обзвоню. Теперь, когда я уезжал, дети держались в стороне. Я снова стал для них незнакомцем. Зажав пальцами нос, я выдал более пристойную версию произведенного Рейчел звука. Они простили меня, натянуто улыбнувшись. Я заставил их пожать мне руку. Удаляясь по тропинке от дома, я не мог отделаться от ощущения, что мой уход напомнил им об отсутствии отца. Семья собралась у двери, мать обнимала детей за плечи. Я дошел до машины, открыл дверцу и обернулся, чтобы помахать им в последний раз, но все трое уже скрылись в доме.

По дороге домой я свернул с шоссе на юг к Чилтернзу и подъехал к полю. Я остановился на том самом месте, где на заросшей травой обочине находилась машина Логана. Стоя у пассажирского места, она должна была прекрасно видеть все происходящее – от приземлившегося шара и волочащейся по земле корзины до борьбы с веревками и падения. Она должна была видеть место, где он упал. Я представил ее: хорошенькая, двадцати с небольшим лет, обезумевшая от ужаса, она бежит по дороге к ближайшей деревне. Или, может быть, она побежала в другую сторону, вниз по холму к Уотлингтону. Стоя здесь, на ее месте, я воображал себе тайные звонки или записки, предшествовавшие их пикнику. Может быть, они любили друг друга. Страдал ли он, почтенный отец семейства, от угрызений совести и нерешительности? И какая ужасная перемена для нее – от предвкушаемой идиллии с обожаемым мужчиной до кошмара, перевернувшего всю ее дальнейшую жизнь с ног на голову. В панике она все же не забыла схватить свои вещи – к примеру, пальто и сумочку, но не припасы для пикника и шарфик – и помчалась прочь. Для меня было очевидным, что она не предпринимала никаких действий. Она сидела дома, читала газеты и плакала в подушку.

Без всякой конкретной цели я пошел через поле. Все выглядело по-другому. Меньше чем за две недели деревья полезащитных полос набухли первыми весенними соками, а трава под ногами сулила грядущее изобилие. Словно участвуя в следственном эксперименте, я разыскал дорожку, по которой мы шли с Клариссой, и дошел до места, где спрятались от ветра. Казалось, я очутился в каком-то полузабытом уголке из детства. Мы были так рады нашей встрече, нам было так легко друг с другом, а теперь я с трудом представлял себе, как вернуться к этой чистоте.

Оттуда я медленно направился к центру поля, по направлению своего бега, к точке, где встретились наши судьбы, а оттуда к краю откоса, куда стащил нас ветер. Сюда, пересекая поле, вела дорожка, по которой явился в мою жизнь Перри. За моей спиной, там, где стояла моя машина, остановился Логан. А вот здесь мы стояли и смотрели, как он падает с неба, и здесь же Перри поймал мой взгляд, и его внезапно поразила любовь, патологию которой мне так не терпелось исследовать.

Таков был мой маршрут. Я спустился с холма на поле и подошел к следующему месту. Овец не было, а небольшая дорога за оградой оказалась уже, чем в воспоминаниях. Я искал какую-нибудь вмятину на земле, но увидел лишь заросли крапивы, растянувшиеся почти до калитки, через которую перелезали полицейские. Здесь Перри предложил помолиться, и здесь я развернулся и ушел. Я так же уходил и сейчас, пытаясь представить, каким образом он умудрился разглядеть в моей позе какой-то отказ.

В прошлый раз взбираться на холм было значительно легче. Адреналин придавал сил моим конечностям и ускорял все мысли. Сейчас мое нежелание проникло глубоко в мышцы, и я слышал, как пульс бьется в висках. На вершине холма я остановился и огляделся. Поля, поля на сотни акров вокруг и один крутой склон. Я стоял там, будто никогда и не уходил, потому что эта выкрашенная в зеленый поверхность была сценой для моих рассеянных блужданий, и я не сильно бы удивился, увидев, как с разных сторон ко мне приближаются Кларисса, Джон и Джин Логаны, та безымянная женщина, Перри и де Клерамбо. Вообразив это, я представил себе, как они, встав полукругом, теснят меня к откосу, я не сомневался, что они явились, чтобы вместе обвинить меня – но в чем? Знай я это наверняка, я бы не вел себя как подсудимый. Недопонимание, неполноценность, недостаточное расширение ментального пространства, которое описать так же трудно, как шок от первого знакомства человека с числами. Интересно, что сказала бы Кларисса, хоть с некоторых пор мы и не доверяем мнениям друг друга, но теперь француз в двубортном костюме просто заворожил меня.

Я развернулся и зашагал через поле к машине. Сама идея довольно проста, но человек, создавший теорию о патологической любви и давший ей, как жених у алтаря, свое имя, без сомнения, должен был поневоле разобраться в природе любви как таковой. Где определена патология, должна скрываться и концепция здоровья. Синдром де Клерамбо был темным, искажающим зеркалом, где отражался и пародировался светлый мир тех влюбленных, чья безумная страсть оказалась благоразумием. (Я зашагал быстрее. До машины оставалось метров четыреста, и, увидев ее теперь, я знал наверняка, что тогда передние дверцы оставались широко распахнутыми, как крылья.) Болезнь и здоровье. Иначе говоря, мог ли узнать я о Перри что-то, что вернуло бы меня Клариссе?

Лондонская трасса была перегружена, и лишь спустя два часа я припарковался напротив дома. По дороге я предполагал и даже ожидал его увидеть, но, выйдя из машины и обнаружив Перри, почувствовал, как екнуло сердце. Я помедлил, прежде чем перейти дорогу. Он стоял у самого входа, миновать его я не мог. Оделся как на парад: черный костюм, белая, застегнутая на все пуговицы рубашка, черные кожаные ботинки с белыми вставками. Он смотрел на меня, но выражение лица ни о чем не говорило. Я пошел быстро, надеясь проскочить мимо него в подъезд, но он стоял прямо на дороге, так что мне пришлось остановиться, чтобы не столкнуться. Напряженный, возможно, сердитый, в руке он держал конверт.

– Ты мешаешь пройти, – сказал я.

– Ты получил мое письмо?

Я попытался пройти между ним и низким кустом бирючины, росшим у дорожки, но он перекрыл эту лазейку, а мне не хотелось к нему прикасаться.

– Дай пройти, или я вызову полицию.

Он радостно кивнул, будто я пригласил его на чай.

– Но сначала ты должен это прочесть, – сказал он. – Это очень важно.

Надеясь, что теперь он отстанет, я взял конверт. Но это было еще не все. Он собирался сказать еще что-то. Для начала он взглянул на существо, сидящее на его плече. Когда же заговорил, его голос был хриплым и, думаю, сердце бешено колотилось. Он готовился к этому моменту. Он произнес:

– Я нанял исследователя, он достал мне все твои статьи. Прошлой ночью я прочел их, тридцать пять штук. У меня и книги твои есть.

Я просто смотрел на него и ждал. Что-то в его поведении изменилось. Тоска осталась, но появилась некая твердость, а еще изменились глаза. Теперь они казались меньше.

– Я знаю, чего ты добиваешься, но у тебя ничего не выйдет. Даже если ты напишешь миллион статей, а я их все прочту, тебе не разрушить того, чем я владею. Этого нельзя отнять.

Казалось, он надеялся на возражения, но я продолжал ждать, скрестив руки на груди и разглядывая царапину от бритвы – тонкий черный порез на его щеке. В следующей фразе он вроде бы хвастался, как легко смог найти исследователя, хотя я в этом не совсем уверен. Позже, тщательно обдумав его слова, я начал думать, что он пытался меня запугать. Но тогда было слишком легко предположить, что мне угрожают, и я отбросил эту мысль, так и не сделав вывода.

Он сказал:

– А я ведь не так прост. Я могу заставить людей выполнять мои желания. Любые желания. Деньги всегда кому-нибудь нужны. Удивляет только, как дешево платишь за то, чего сам никогда не стал бы делать?

Его псевдовопрос повис в воздухе, а он взглянул на меня.

– У меня в машине есть телефон. Если ты сейчас же не пропустишь меня, я вызову полицию.

Ответом была та же теплота во взгляде. Жестокость исчезла, он с благодарностью принял внимание, которое разглядел в моей угрозе.

– Очень хорошо, Джо. Правда. Мне это тоже нелегко. Я так же хорошо понимаю тебя, как и ты меня. Можешь не прятаться от меня. Не нужно шифровать свои чувства, правда не нужно.

Я сделал шаг назад и, повернувшись к машине, сказал:

– Нет никаких шифров. Когда же ты поймешь, что тебе нужна помощь?

Не успел я договорить, как он расхохотался, точнее, издал ковбойский клич и хлопнул себя по ляжке. Вероятно, он услышал, как я призвал к любви. Он почти кричал от радости:

– Вот именно. Все и вся на моей стороне. Все выйдет по-моему, Джо, и ничего ты с этим не сделаешь!

Псих, да и только. Он даже отошел в сторону, позволяя мне пройти. Был ли в том некий расчет? Глубина его сумасшествия не поддавалась анализу, и этого было достаточно, чтобы я с радостью закончил разговор и скрылся в доме. Кроме того, я знал, что полиция мне не поможет. Я не оглянулся проверить, будет ли он крутиться под окнами. Нечего доставлять ему удовольствие, показывая свое беспокойство. Его конверт я засунул в задний карман и побежал, перепрыгивая через две ступеньки. Увеличившееся за пятнадцать секунд расстояние между нами действовало как болеутоляющее. Я вполне мог бы изучать Перри как носителя синдрома, даже получать от этого удовлетворение, но новая встреча на улице, особенно после прочитанного первого письма, меня здорово напугала. Мой страх мог наделить его большой силой. Легко представить, как однажды я предпочту не возвращаться домой. На лестничной площадке перед дверью я задумался, действительно ли он хотел меня напугать: если нанять исследователя так легко, то не намного дороже обойдется пара головорезов, которые изобьют меня прежде, чем успею моргнуть. Но, может, я все неверно истолковал. Неясность подпитывала мой страх – угрозы же добавляли ему нюансов.

С такими мыслями я отпер дверь и переступил порог. Некоторое время я стоял, переводя дух и анализируя тишину и атмосферу квартиры. Хотя не было ни сумочки на полу возле двери, ни брошенного на стул жакета, я кожей чувствовал, что Кларисса уже вернулась с работы, но что-то не так. Я позвал ее, но никто не отозвался, и я прошел в гостиную. Она была Г-образной формы, и мне пришлось сделать несколько шагов, прежде чем я убедился, что Клариссы здесь нет. Из коридора, где я только что был, вроде бы донесся какой-то звук, и я снова позвал ее. В каждом доме есть свой набор потрескиваний и постукиваний, обычно вызываемых незначительными перепадами температуры, так что я не удивился, когда в коридоре никого не оказалось, хотя по-прежнему был уверен, что Кларисса где-то в доме. Я отправился в спальню, решив, что она могла прилечь. Туфли, в которых она уходила на работу, аккуратно стояли рядом с кроватью, покрывало было чуть примято в том месте, где она лежала. В ванной тоже не было следов ее пребывания. Я быстро обошел остальные комнаты, кухню, ее кабинет, детскую спальню – а потом проверил задвижку на двери, ведущей на крышу. После этого мне пришлось изменить свое мнение и прийти к логическому заключению: она пришла домой, скинула туфли, полежала на кровати, надела другие туфли и ушла. Встреча с Перри настолько взволновала меня, что я неправильно истолковал атмосферу.

Я пошел на кухню, поставил чайник. Потом забрел в свой кабинет и там обнаружил Клариссу. Это было так очевидно и шокирующе. Я увидел ее словно в первый раз. Она сидела босая, откинувшись в моем кресле, развернувшись спиной к столу, а лицом к двери. После всего, что произошло сегодня, этого можно было ожидать. Я выдержал ее взгляд и спросил:

– Почему ты не отзывалась?

– Думала, сюда ты заглянешь в первую очередь. – Когда я помрачнел, она добавила: – Ты не подумал, что я копаюсь в твоих вещах, пока тебя нет дома? Разве не так мы теперь поступаем друг с другом?

Я тяжело опустился на диван. Когда ты кругом не прав, чувствуешь что-то вроде свободы. Не нужно бороться, бессмысленно подбирать аргументы.

Она была спокойна и очень сердита.

– Я просидела здесь полчаса, уговаривая себя залезть в ящик и покопаться в твоих письмах. И знаешь, не смогла разжечь в себе интерес. По-твоему, это ужасно? Меня не интересуют твои секреты, и если у тебя нет секретов, мне это тоже неинтересно. Если бы ты захотел почитать мои письма, я бы сказала: «Пожалуйста, читай. Мне нечего скрывать». – Ее голос был выше обычного и немного дрожал. Я никогда не видел ее настолько разъяренной. – Ты будто нарочно оставил ящик открытым, чтобы я вошла и увидела. Это вроде такое сообщение, послание от тебя ко мне, знак. Беда в том, что я не поняла значения. Может, я глупа. Ну так скажи мне прямо, Джо. Что ты пытаешься сообщить?


16


Дорогой Джо, вчера в четыре часа в ворота моего дома позвонил студент, которого я специально нанял. Я вышел к воротам и отдал ему пятьсот фунтов за неделю работы, а он протянул мне сверток через прутья ограды. Ксерокопии тридцати пяти твоих статей. Он ушел довольный, а что же я? Я и понятия не имел, что за ночь ждет меня впереди. Наверное, это были худшие часы моей жизни. Сущая пытка, Джо, оказаться один на один с твоими сухими печальными мыслями; думать о дураках, заплативших за них хорошие деньги, и о невинных читателях, чьи дни были ими отравлены.

Я устроился в комнате, которую моя мать называла библиотекой, хотя на книжных полках там довольно пусто, и прочел все до последнего слова; слова будто звучали в моей голове, как если бы ты произносил их для меня. Я читал каждую статью как письмо, отправленное тобой в будущее, где есть место нам обоим. Что ты пытаешься со мной сделать, думал я не переставая. Уязвить меня? Оскорбить? Испытать? Я ненавидел тебя за это, но я ни на мгновение не забывал, что я люблю тебя, и потому читал дальше. Ему нужна помощь, говорил я себе каждый раз, когда был уже готов отчаяться, я должен освободить его из тесной клетки рассудка. В какие-то минуты я сомневался, верно ли истолковал волю Господа. Неужели я должен привести к нему автора этих ужасных статей, направленных против Него же? Может, задача моя проще и чище. Я, конечно, знал, что ты занимаешься наукой, и был готов, что мне будет непонятно или скучно, но мне и в голову не приходило, что в твоих статьях столько презрения.

Ты уже, наверное, не помнишь свою статью, четыре года назад написанную для «Нью сайнтист» о последних технологических достижениях в области изучения Библии. Кому есть дело до углеродного анализа возраста Туринской плащаницы? Неужели ты думаешь, что у людей изменится представление о Боге, когда они узнают, что это средневековая мистификация? Неужели ты думаешь, что вера может зависеть от длины полуистлевшего куска материи? Но по-настоящему шокировала меня другая статья, где ты пишешь собственно о Боге. Может, это была всего лишь шутка, но тем даже хуже. Ты делаешь вид, будто знаешь, кто или что Он, – литературный персонаж, говоришь ты, вроде героя романа. Ты говоришь, что лучшие умы в этой области готовы высказать «научную гипотезу» об авторе Яхве и что все свидетельства указывают на некую женщину, хеттеянку, жившую за тысячу лет до Рождества Христова. Ее звали Вирсавия, и она была любовницей Давида. Женщина-писатель выдумала Бога! Лучшие умы скорее умрут, чем возьмут на себя ответственность за такую догадку. Речь идет о силе, которую не осмыслить ни тебе, ни кому-либо другому из живущих на Земле. Ты идешь дальше и утверждаешь, что и Иисус Христос – литературный персонаж, созданный в основном святым Павлом и «кем-то», написавшим Евангелие от Марка. Я молился за тебя, я просил дать мне сил встретиться с тобой и любить тебя, не теряя достоинства. Есть ли способ любить Бога и при этом любить тебя? Есть, Джо, и он называется верой. Ни подлинные и вымышленные факты, ни интеллектуальное высокомерие, а только вера в мудрость Господа и любовь Его, живущие в каждом сущем, – такая жизнь не снилась ни одному человеку, не говоря уже о литературных персонажах.

Допускаю, что наивно заблуждался, когда, ощутив первый порыв чувств к тебе, решил, что все получится легко и просто лишь потому, что я так сильно этого желал. Наступил рассвет, а у меня осталось еще десять непрочитанных статей. Я приехал на такси к твоему дому. Ты еще спал, не сознавая своей уязвимости, безразличный к окружившей тебя защите, происходящей из источника, существование которого ты отрицаешь. Тебе слишком везло в жизни, и, глядя на твои окна, я начал думать, что ты вел себя неблагодарно. Тебе, вероятно, никогда не приходило в голову сказать спасибо за то, что имеешь? Думаешь, так распорядилась судьба? Или ты добился всего своими силами? Я беспокоюсь за тебя, Джо. Беспокоюсь, потому что не знаю, куда тебя заведет твое высокомерие. Я перешел через дорогу и провел рукой по кусту. На этот раз посланий не оказалось. Зачем тебе говорить со мной, когда ты не обязан этого делать? Тебе кажется, ты получаешь все, что хочешь, кажется, что ты сам можешь обеспечить себя всем необходимым. Но, не думая о любви Господа, ты живешь как в пустыне. Если бы ты только до конца осознал, что именно я тебе предлагаю. Проснись!

У тебя могло сложиться впечатление, что я ненавижу науку. Я не особенно хорошо учился в школе и не слишком интересуюсь последними достижениями, но я знаю, наука – чудесная вещь. Познание и изучение природы – это не более чем некая разновидность длинной молитвы, прославление величия Господней Вселенной. Чем больше мы узнаем о сложности Его творений, тем лучше понимаем, сколь малы наши знания и сколь малы мы сами. Он дал нам разум, Он наградил нас чудесным интеллектом. Как глупо и печально, что люди используют этот дар, чтобы усомниться в Его существовании. Ты пишешь, мы достаточно разобрались в химии, чтобы строить домыслы о возникновении жизни на Земле. Маленькие минеральные озерца, нагретые солнцем, химические соединения, протеиновые цепочки, аминокислоты и т. д. Примитивный суп. Мы изгнали Бога из этой истории, пишешь ты, и теперь он оттеснен в свое последнее убежище среди молекул и частиц квантовой физики. Но это не работает, Джо. Рассказы о приготовлении бульона не объясняют, зачем он готовится и кто здесь повар. Это жалкая демагогия по сравнению с бесконечной силой. Где-то в глубине твоих протестов против Бога слышится мольба о спасении из капкана твоей собственной логики. Твои статьи сливаются в протяжный крик одиночества. В этом отрицании нет радости. Что оно вообще тебе может дать?

Я знаю, ты меня не слышишь – пока. Твой разум закрыт и окружен защитой. Так удобно и спокойно говорить себе, что я сумасшедший. На помощь! Тут на улице человек предлагает мне любовь, свою и Бога! Вызовите полицию, вызовите «скорую»! У Джо Роуза никаких проблем. Его мир на месте, все сходится, вся проблема в Джеде Перри, в терпеливом идиоте, что стоит на улице, как попрошайка, и ждет, когда будет можно взглянуть на своего возлюбленного и предложить ему любовь. Что же мне сделать, чтобы ты услышал меня? Только молитва может ответить, только любовь может вынести все. Но моя любовь больше не будет умолять. Я не сижу у телефона в ожидании доброго слова. Не тебе решать, как сложится мое будущее, у тебя нет власти приказывать мне, что делать. Моя любовь тверда и сурова, она не примет ответа «нет», она упрямо движется к тебе, и она придет и потребует тебя. Иначе говоря, моя любовь – и любовь Господа – это твоя судьба. Твои отрицания и отказы и все твои статьи и книги – словно упрямство усталого ребенка. Наступит время, и ты с благодарностью примешь пришедший миг.

Видишь? Ночное чтение твоих статей укрепило меня. Вот что делает любовь Господня. Если тебе сейчас неприятно, то это лишь потому, что в тебе уже начали происходить перемены, и однажды ты с радостью скажешь: «Уведи меня от этой бессмысленности». Вот тогда мы с нежностью оглянемся на эту перепалку. Тогда мы уже будем знать, к чему она ведет, и мы улыбнемся, вспомнив, как мне пришлось давить на тебя и как ты стойко сражался, чтобы не подпустить меня. Поэтому, как бы ты ни был настроен сейчас, сохрани эти письма.

Когда я приехал ранним утром, я ненавидел тебя за то, что ты написал. Я хотел обидеть тебя. Может быть, даже больше. Больше этого, и Бог простит мне, думал я. На обратном пути, в такси, я представил, как ты говоришь мне, что и Бог, и Его Единственный Сын – всего лишь персонажи, как Джеймс Бонд и Гамлет. Или как ты сам создаешь жизнь в лабораторной колбе, взяв набор химикатов и потратив лишь какой-то миллион лет. Ведь ты не просто отвергаешь существование Бога – ты хочешь сам занять Его место. Гордыня погубит тебя. Есть таинства, которых нельзя касаться, есть смирение, которому мы должны научиться, и я ненавидел тебя, Джо, за твою самоуверенность. Ты всегда хочешь сказать последнее слово. После прочтения тридцать пятой статьи я должен был понять это. Ты ни на секунду не сомневаешься, даже мысли не допускаешь, что можешь чего-то не знать. Ты всегда тут как тут с самой последней правдой о бактериях, и о частицах, и о сельском хозяйстве, и о насекомых, и о кольцах Сатурна, и о гармонии в музыке, и о теории катастроф, и о миграции птиц... Мой мозг работал как барабан стиральной машины – вертелся и крутился, забитый твоим грязным бельем. Сможешь ли осудить меня за то, что я ненавидел тебя и мусор, заполнивший твои мозги: спутники, нанотехнологии, генная инженерия, биокомпьютеры, водородные двигатели. Все на продажу. И ты все покупаешь, ты лидер зрительских симпатий, ты специально нанятый зазывала, который умеет уговорить покупателя. Четыре года журналистской деятельности, и ни слова о настоящих вещах, о любви и вере.

Может быть, я злюсь, нетерпеливо ожидая начала нашей совместной жизни. Помню, однажды на летних каникулах мы всем классом отправились в поход по Швейцарии. И вот как-то все утро мы нудно взбирались по какой-то горной тропе. Мы все возмущались – это казалось рискованным и бессмысленным, – но учитель велел нам идти дальше. Перед самым обедом мы добрались до высокогорного луга – огромное, залитое солнцем пространство из цветов и травы, с изумительно зеленым мхом по берегам ручья. Это было волшебное место. Шумная ватага детей притихла. Кто-то шепотом сказал, что мы будто попали в Рай. Это был великий момент моей жизни. Думаю, когда мы минуем трудности, когда ты придешь ко мне и мы будем вместе, это будет словно путешествие к тому лугу. И никаких больше горных подъемов! Только спокойствие и целая бесконечность впереди.

Есть еще одна вещь, про которую я должен тебе сказать. Я ворвался в твою жизнь так же, как ты ворвался в мою. Ты вынужден жалеть, что это произошло. Вся твоя жизнь пошла кувырком. Тебе надо поговорить с Клариссой, надо перевезти все вещи, хотя от большей их части тебе, наверное, захочется избавиться. Тебе надо рассказать самому себе и всем своим друзьям не только об изменившемся адресе, но и о революции в твоей вере. Боль и суета, тебе этого не хочется. Будут моменты, когда ты пожалеешь, что я вмешался в твою размеренную и самодостаточную жизнь. Ты будешь жалеть, что я существую. Это понятно, и тебе не стоит этого стыдиться. Ты почувствуешь гнев, и ты захочешь прогнать меня прочь, потому что я олицетворяю беспорядок и кутерьму. Все именно так и должно быть. Это и есть крутая горная тропа! Всему, что ты чувствуешь, ты должен найти названия. Проклинай меня, сбрасывай на меня камни, топчи меня – если осмелишься. Но пока мы еще идем к нашему лугу, не делай лишь одного – не игнорируй меня, не делай вид, что ничего не происходит, не бойся трудностей, боли и любви. Не отворачивайся от меня, как от пустого места, проходя мимо. Ни тебя, ни меня этим не обманешь. Не отрекайся от меня, потому что так в конце концов тебе придется отречься от самого себя. Я прихожу в отчаяние, когда ты отказываешься от Бога, потому что мне кажется, что ты также отказываешься от меня. Прими меня в свою жизнь, и ты увидишь, как легко ты примешь Бога. Пообещай мне. Можешь злиться и иронизировать. Мне все равно. Я никогда от тебя не откажусь. Но никогда, никогда не делай вид, даже для самого себя, что я не существую.

Джед

1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   16

Похожие:

Иэн Макьюэн Невыносимая любовь Иэн Макьюэн Невыносимая любовь iconИэн Макьюэн Невыносимая любовь Иэн Макьюэн Невыносимая любовь
Стивена Уайнберга; «Инстинкт языка» Стивена Пинкера; «Ошибка Декарта» Антонио Дамасио; «Моральное животное» Роберта Райта; «Книга...
Иэн Макьюэн Невыносимая любовь Иэн Макьюэн Невыносимая любовь iconИэн Леонидовна Макьюэн Цементный сад
Иэн Макьюэн — один из авторов «правящего триумвирата» современной британской прозы (наряду с Джулианом Барнсом и Мартином Эмисом),...
Иэн Макьюэн Невыносимая любовь Иэн Макьюэн Невыносимая любовь iconИэн макьюэн амстердам
Двое бывших любовников Молли Лейн стояли у часовни крематория спиной к холодному февральскому ветру. Обо всем уже было говорено,...
Иэн Макьюэн Невыносимая любовь Иэн Макьюэн Невыносимая любовь iconИэн Юрьевич Макьюэн Черные собаки [= Черные псы]
И сумма несчастий не уменьшится, пока оно обитает там. Без революции во внутреннем мире, сколь угодно долгой, все гигантские планы...
Иэн Макьюэн Невыносимая любовь Иэн Макьюэн Невыносимая любовь iconИэн Бэнкс Осиная фабрика Иэн Бэнкс Осиная фабрика
В день, когда я услышал, что мой брат сбежал, я обходил Жертвенные Столбы… к тому времени я уже знал, что-то должно было случиться;...
Иэн Макьюэн Невыносимая любовь Иэн Макьюэн Невыносимая любовь iconУтро моё началось в городе Юрьев. С самого раннего утра мне нужно было ехать учиться. На улице была невыносимая стужа, и моросил дождь. Я шёл по торговым рядам, словно по свалке
Бутылки, обёртки от всякой полунатуральной дряни, плевки, разлитые напитки и невыносимая вонь грязью и алкоголем, этот дух не выветривался...
Иэн Макьюэн Невыносимая любовь Иэн Макьюэн Невыносимая любовь iconНебесная любовь земная любовь Что такое земная любовь
Чувство расположения к другим, рождающееся в сердце. Земная любовь – это эмоция, страсть
Иэн Макьюэн Невыносимая любовь Иэн Макьюэн Невыносимая любовь iconЛюбовь истинная и фальшивая
«Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не...
Иэн Макьюэн Невыносимая любовь Иэн Макьюэн Невыносимая любовь iconЛюбовь и влюбленность
Строить семью нужно по любви", говорят одни родители своим детям. "Любовь пройдет ", спорят другие. "Настоящая любовь не проходит",...
Иэн Макьюэн Невыносимая любовь Иэн Макьюэн Невыносимая любовь iconЛюбовь-наша жизнь!!!
Каждый человек кого-то любит. В любви лишь двое. Остальное – декорации. Любовь это желание жить. Любовь это не выбор, а судьба. Любовь...
Иэн Макьюэн Невыносимая любовь Иэн Макьюэн Невыносимая любовь iconLatest Message from Archangel Michael “love is a natural stare of being” Transmitted Through Ronna Herman
Любовь – естественное состояние; Любовь, поддерживающая Жизнь, врождённое состояние Существа. Когда любовь излучает Силу в вашей...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Документы


При копировании материала укажите ссылку ©ignorik.ru 2015

контакты
Документы