Иэн\nЮрьевич Макьюэн\nЧерные\nсобаки [= Черные\nпсы] icon

Иэн Юрьевич Макьюэн Черные собаки [= Черные псы]


НазваниеИэн Юрьевич Макьюэн Черные собаки [= Черные псы]
страница12/16
Размер0.6 Mb.
ТипДокументы
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16


Прямо передо мной на столе стояла корзина, полная окровавленной шерсти. В дальней части кухни шла ссора. Мадам Орьяк, ее брат-повар и девушка, совмещавшая должности горничной и официантки, оглянулись на меня и продолжали свой спор. Я остановился у плиты, на которой кипела кастрюля супа, и стал ждать. Через полминуты я бы вышел на цыпочках вон и заглянул бы чуть позже, если бы не начал понимать, что разговор касается моей персоны. С формальной точки зрения гостиница была закрыта. Из-за того, что девушка поселила этого джентльмена из Англии — мадам Орьяк махнула рукой в мою сторону, — она, мадам Орьяк, вынуждена была проявить последовательность и сдать две комнаты заезжей семье, а теперь прибыла еще и эта парижская дама. А чем их всех кормить? И рук тоже не хватает.

Ее брат возразил, что никаких трудностей не будет, если все гости согласятся на семидесятипятифранковое меню — суп, салат, крольчатина, сыр — и не станут слишком привередничать. Девушка поддержала его. Мадам Орьяк сказала, что у нее несколько другие представления о собственном ресторане. Тут я откашлялся, извинился и постарался заверить их в том, что найти работающую гостиницу в такое время года вообще большая удача — и постояльцы это понимают — и что в подобных обстоятельствах комплексный обед приемлем вполне. Мадам Орьяк раздраженно выдохнула и покинула кухню, дернув напоследок головой, что можно было расценить как знак согласия, и ее брат торжествующе развел руки в стороны. Нужно прийти еще к одному соглашению: для простоты дела все постояльцы есть будут довольно рано и в одно и то же время, в половине восьмого. Я сказал, что с моей стороны никаких возражений не последует, и повар отправил девушку поставить в известность всех остальных.

Через полчаса я первым спустился в столовую. Чувствовал я себя теперь уже не просто как обычный постоялец. Я был свой человек, полноправный участник внутриполитических гостиничных процессов. Мадам Орьяк лично подала мне вино и хлеб. Настроение у нее успело перемениться в лучшую сторону, и мы выяснили, что в 1946 году она и впрямь здесь работала. Бернарда и Джун она, конечно же, не припомнит, но, естественно, знает мэрову историю насчет собак и непременно со мной переговорит, как только выдастся свободная минутка. Следом появилась парижская дама. Ей было слегка за тридцать, и она была красива той натянутой, изможденной красотой — хрупкие черты лица и чрезмерный маникюр, — которая характерна для некоторых француженок, слишком искусственной и резкой на мой вкус. У нее были впалые щеки и огромные глаза голодающего человека. Мне показалось, что в данном случае обильный стол не показан. Она процокала по выложенному плиткой полу в дальний угол, к столику, максимально удаленному от моего собственного. Откровенно игнорируя присутствие в комнате единственного находящегося в ней, кроме нее, человека, она добилась парадоксального впечатления, что каждое ее движение было рассчитано только на меня. Я отложил книгу и начал прикидывать, соответствует ли это действительности или же мы имеем дело с одной из тех мужских проекций себя, любимого, на все окружающее, на что порой жалуются женщины, но тут вошла семья.

Их было трое: муж, жена и мальчик лет восьми-девяти, и явились они обернутыми в свое собственное молчание, в ясно видимый конверт внутрисемейного напряжения, каковой и проплыл сквозь еще большую по масштабам тишину столовой и угнездился через один столик от меня. Расселись они под громкий скрип стульев. Мужчина, этакий петух на крохотном насесте, положил на стол татуированные руки и огляделся вокруг. Сперва он посмотрел в сторону парижской дамы, которая не заметила этого (или не пожелала заметить) и продолжала, как и раньше, изучать меню, а потом его взгляд встретился с моим. Я кивнул, но в ответ не получил даже намека на ответный респект. Он просто отметил самый факт моего существования, а потом что-то шепнул жене, которая достала из сумочки пачку «Голуаз» и зажигалку. Пока родители прикуривали, я смотрел на мальчика, который одиноко сидел со своей стороны стола. У меня сложилось такое впечатление, что буквально несколько минут назад за пределами столовой произошла сцена и ребенка наказали за какой-то проступок. Мальчик был какой-то вялый, может быть, даже и обиженный, левая рука висела вдоль туловища, правой он играл со столовым прибором.

Возникла мадам Орьяк с хлебом, водой и литром плохого, сильно охлажденного красного вина. После того как она ушла, мальчик подался вперед, положил локоть на стол и подпер рукой голову. Тут же над скатертью мелькнула рука матери и со звонким шлепком сшибла руку со стола. Отец, который щурился сквозь табачный дым, не обратил на это происшествие ровным счетом никакого внимания. Никто не произнес ни слова. Парижанка, которую я видел сквозь сидящую за столом семью, сосредоточенно глядела в совершенно пустой угол. Мальчик откинулся на спинку стула, опустил глаза и принялся тереть руку. Его мать аккуратно стряхнула пепел в пепельницу. На женщину, которая привыкла давать волю рукам, она совсем не была похожа. Она была пухленькая и розовая, с приятным округлым лицом и яркими пятнами румянца на щеках, как у куклы, и контраст между ее поведением и ее по-матерински уютной внешностью казался зловещим. Мне стало не по себе от того, что эта семья была рядом, от того, что в ней не все в порядке, и я ровным счетом ничего не мог с этим сделать. Если бы в деревне можно было поужинать еще где-то, я не раздумывая отправился бы туда.

Пока я расправлялся со своим кроликом, приготовленным по рецепту шеф-повара, семейство поглощало салат. Несколько минут был слышен только стук столовых приборов о тарелки. Читать было невозможно, так что я стал тихо наблюдать за происходящим поверх обреза книги. Отец накрошил к себе в тарелку хлеба и принялся вытирать им остатки соуса. Прежде чем отправить в рот очередной кусочек, он наклонял голову так, словно рука, кормящая его, принадлежала кому-то другому. Мальчик закончил есть, отодвинул тарелку в сторону и вытер рот тыльной стороной ладони. Жест, судя по всему, был чисто автоматическим, поскольку едок он был довольно привередливый и, насколько я мог судить, губ не запачкал вовсе. Впрочем, я был всего лишь сторонний наблюдатель, и не исключено, что в данном случае имела место провокация, продолжение давнего конфликта. Его отец тут же пробормотал себе под нос какую-то фразу, в которой я разобрал только слово «салфетка». Мать перестала есть и пристально посмотрела на сына. Мальчик взял со стола салфетку и аккуратно приложил ее, но не ко рту, а сперва к одной щеке, а затем к другой. У ребенка в столь раннем возрасте ничем иным, кроме как попыткой сделать все как положено, это и быть не могло. Однако отцу его показалось иначе. Он нагнулся вперед над пустой салатницей и сильно ударил мальчика в грудь чуть пониже ключицы. Мальчик слетел со стула и упал на пол. Мать приподнялась со стула и схватила его за руку. Ей хотелось взять его под контроль, прежде чем он разревется, заботясь, скорее, о приличиях.

Мальчик едва успел опомниться и понять, где он и что с ним, а она уже упреждала его шипящим: «Молчи! Молчи!» Не вставая с места, она умудрилась втащить его обратно на стул, который муж ее тем временем ловко вернул одной ногой в прежнее положение. Эта пара действовала как слаженный механизм. Судя по всему, им казалось, что, поскольку они даже не поднялись из-за стола, неприятной сцены им удалось избежать. Хнычущий ребенок оказался на прежнем месте. Мать поставила у него перед лицом негнущийся, упреждающий перст и держала до тех пор, покуда мальчик не затих окончательно. Потом, не сводя с него глаз, она опустила руку.

Моя собственная рука дрожала, когда я наливал себе кислого и жидкого вина мадам Орьяк. Стакан я опорожнил большими глотками. В горле стоял ком. То, что мальчику не было позволено даже заплакать, показалось мне чем-то еще более страшным, чем удар, сбросивший его на пол. И назойливее всего была мысль о том, насколько он одинок. Я вспомнил о собственном чувстве одиночества после того, как погибли родители, о полной невозможности выразить его, о том, как я перестал ждать чего бы то ни было. Для этого ребенка униженное состояние было непременным условием бытия. Откуда ему ждать помощи? Я огляделся вокруг. Одинокая женщина за дальним столиком смотрела в сторону, однако по тому, как нервно она щелкала зажигалкой, было понятно, что она все видела. В другом конце столовой, возле буфета, стояла девушка и ждала, когда можно будет забрать у нас тарелки. Французы, как правило, относятся к детям крайне терпимо и мягко. Ясное дело, кто-то должен хоть что-нибудь сказать. Кто-то должен вмешаться — но не я.

Я опрокинул еще один стакан вина. Семья обитает в неприкосновенном, замкнутом пространстве. За стенами, как зримыми, так и сугубо номинальными, она выстраивает собственные правила, только для своих. Девушка подошла и убрала с моего столика. Потом вернулась еще раз, чтобы взять с семейного столика салатницу и поставить чистые тарелки. Мне кажется, я понял, что в этот момент произошло с мальчиком. Пока стол готовили к следующей перемене блюд, пока подавали тушеного кролика, он начал плакать; с каждым приходом и уходом официантки возникало подтверждение тому, что после пережитого унижения жизнь идет своим чередом. Чувство заброшенности сделалось тотальным, и он больше не в силах был сдерживать свое отчаяние.

Сперва он дрожал всем телом, сопротивляясь изо всех сил, но потом его прорвало: тошнотворный ноющий звук постепенно делался все громче, несмотря на упреждающе выставленный палец матери, а потом он и вовсе разросся в вой, перемежающийся отчаянной, на всхлипе, попыткой набрать в грудь воздуха. Отец отложил очередную сигарету, которую совсем уже было собрался прикурить. Он выдержал короткую паузу, чтобы выяснить, что последует за этим долгим вздохом, и, как только плач возобновился, рука его описала над столом широкий полукруг и он ударил мальчика в лицо тыльной стороной ладони.

Это было просто невозможно, мне показалось, что мои собственные глаза обманули меня, взрослый мужчина просто не может ударить ребенка вот так, со всей силы, вложив в удар настоящую, взрослую ненависть… Голова у мальчика откинулась назад, удар отшвырнул его вместе со стулом едва ли не к самому моему столику Спинка стула с грохотом ударилась об пол и спасла голову мальчика от неминуемого увечья. К нам уже мчалась официантка, взывая на ходу к мадам Орьяк. Я не собирался вставать, но как-то сам собой оказался на ногах. На долю секунды я перехватил взгляд парижанки. С места она не двинулась. А потом медленно кивнула. Молодая официантка собрала мальчика в охапку и села рядом с ним на пол, издавая тихие, хрипловатые, как будто на флейте сыгранные восклицания. Звук был приятный, и я помню, что думал как раз об этом, когда подходил к семейному столику.

Жена уже вскочила со стула и кричала на официантку:

— Вы ничего не понимаете, мадемуазель! Вы только хуже сделаете! Этот паршивец может вопить как резаный, но он туго знает, чего хочет. Упрямей некуда.

Мадам Орьяк не показывалась. И снова я не принимал никакого решения, не просчитывал заранее, во что я ввязываюсь. Мужчина закурил сигарету. У меня стало чуть легче на душе, когда я заметил, что пальцы у него дрожат. На меня он не смотрел. Я говорил чистым, дрожащим голосом, на довольно правильном, хотя и совершенно сухом французском. До виртуозного мастерства Дженни мне было далеко. Французский язык мигом вознес мои слова и чувства до театральной, рассчитанной на эффект серьезности, и, пока я стоял возле столика, на краткий миг мне явилось весьма патетическое видение: я представил себя в виде одного из тех безвестных французских граждан, которые в переломные моменты национальной истории возникают из ниоткуда, чтобы произнести слова, которые затем история увековечит в камне. Была это клятва в зале для игры в мяч? [24]Был ли я Демуленом в «Кафе де Фуа»? [25]По правде говоря, и сказал-то я дословно следующее:

— Мсье, бить ребенка подобным образом недопустимо. Вы животное, животное, мсье. Вы что, боитесь драться с людьми, не уступающими вам ростом? Иначе бы я с удовольствием набил себе морду.

Нелепая оговорка в конце заставила мужчину расслабиться. Он улыбнулся и отодвинул стул от стола. Он видел перед собой бледного невысокого англичанина, который так и не выпустил из руки салфетку. Чего здесь бояться человеку, у которого на обоих мощных предплечьях вытатуировано по кадуцею?

— Да я с радостью помогу тебе ее расквасить. — И он мотнул головой в сторону двери.

Я проследовал за ним мимо пустых столиков. Я был как во сне. Лихорадочное возбуждение сделало мой шаг необычайно легким, и я словно парил над полом ресторана. На выходе человек, за которым я шел, отпустил дверь так, чтобы она меня ударила. Он пошел через пустынную дорогу, туда, где под уличным фонарем стоял бензонасос. Он развернулся, чтобы встать лицом ко мне и сгруппироваться, но я уже знал, что сделаю дальше, и он еще только начал поднимать руки, когда мой кулак уже летел ему прямо в лицо, неся с собой всю массу моего тела. Удар пришелся тяжело и плотно — и прямо в нос, с такой силой, что даже сквозь хруст его переносицы я услышал, как что-то щелкнуло у меня в костяшке кулака. Настал удивительный момент, когда он, уже успев выключиться, все еще стоял на ногах. Руки его упали вдоль туловища, и он стоял и смотрел, как я бью его левой — раз, два, три — в лицо, в горло и под дых. А потом он упал. Я занес ногу назад, и, как мне кажется, в тот момент я был вполне способен забить, запинать его ногами насмерть, если бы не услышал голос, не обернулся и не увидел на той стороне улицы фигурку в светящемся дверном проеме.

Голос был спокоен.

— Monsieur. Je vous prie. Ça suffit. [26]

И тут же я понял, что возбуждение, охватившее меня, не имеет ничего общего с местью и чувством справедливости. Испугавшись самого себя, я сделал шаг назад.

Я перешел через дорогу и последовал за парижанкой в дом. Пока мы ждали полицию и «скорую помощь», мадам Орьяк перетянула мне руку креповой повязкой, потом зашла за стойку и налила мне коньяку. Где-то на самом дне холодильника она откопала последнюю из оставшихся с лета порций мороженого — для мальчика: он по-прежнему сидел на полу и приходил в себя, обвитый по-матерински заботливыми руками молодой официантки, которая, надо сказать, вид имела смущенный и счастливый донельзя.

Часть четвертая

Сан-Морис-де-Наваселль, 1946

Весной 1946 года, когда Европу только что освободили, а фунт по сравнению с континентальными валютами стоил очень дорого, мои будущие тесть и теща, Бернард и Джун Тремейн, отправились в свадебное путешествие по Италии и Франции. Познакомились они в Сенат-хаусе, в Блумсбери, где оба работали. Отец моей жены, получивший степень бакалавра в Кембридже, устроился на какую-то канцелярскую работу, отдаленно связанную с разведывательными службами. Что-то там насчет поставок спецсредств. Моя теща была лингвистом и работала в отделе по связям со Свободной Францией — или, как она предпочитала выражаться, по приведению последней в чувство. Время от времени она даже оказывалась в одной комнате с де Голлем. В офис будущего мужа ее привела переводческая работа в проекте по приспособлению швейных машинок с ножным приводом для выработки электрического тока. Оставить свою работу они не имели права еще около года после окончания войны. Поженились они в апреле. Идея заключалась в том, чтобы провести все лето в путешествиях, прежде чем они осядут и начнут привыкать к мирной жизни, к семейному быту и гражданской службе.

В те годы, когда для меня подобные вещи значили несколько больше, чем сейчас, я много размышлял над тем, как во время войны людям из самых разных слоев общества приходилось выполнять самую разную работу, о том, как легко они принимали такого рода перемены, о чисто юношеском желании попробовать на вкус всякую новую возможность, хотя моим собственным родителям, насколько мне известно, все это было совершенно чуждо. Они тоже поженились вскоре после окончания войны. Мама была бойцом Земледельческой армии [27]и, если верить одной из моих теток, никаких восторгов по этому поводу не испытывала. В 1943 году она перевелась на работу на фабрике по производству боеприпасов неподалеку от Колчестера. Отец служил в пехоте. Он без единой царапины пережил эвакуацию из Дюнкерка, воевал в Северной Африке и в конце концов встретил свою пулю при высадке в Нормандии. Пуля прошла навылет сквозь мякоть правой руки, не задев кость. Мои родители тоже могли бы после войны отправиться путешествовать. Насколько я понимаю, мой дед завещал им несколько сот фунтов вскоре после того, как отец демобилизовался. Теоретически они могли смело отправляться в путь, но, скорее всего, ни им, ни кому бы то ни было из их знакомых ничего подобного даже в голову не могло прийти. Я часто думал, что одной из причин моего убогого происхождения было то обстоятельство, что на эти деньги они купили дом-«террасу», где мы с сестрой появились на свет, и открыли торговлю скобяными товарами, которая и позволила нам остаться на плаву после их внезапной смерти.

Теперь, как мне кажется, я начал понимать чуть больше. Те проблемы, на решение которых мой тесть тратил свое рабочее время, выглядели примерно так: как без лишнего шума произвести достаточное количество электроэнергии для питания передатчика, установленного на заброшенной французской ферме, к которой не подведено электричество. По вечерам он возвращался в Финчли, [28]в свои меблированные комнаты, к унылому военному ужину, а по выходным навещал родителей в Кобэме. [29]В конце войны — период ухаживания, с визитами в синематограф и воскресными прогулками по Чилтернским холмам. Поставьте против этого жизнь сержанта-пехотинца: насильственное отлучение от родных мест, скука вперемешку со страшными стрессами, насильственная смерть и жуткие раны близких друзей, ни частной жизни, ни женщин, плюс нерегулярные вести из дому. Пока он с ноющей рукой медленно продвигался на восток через Бельгию, перспектива размеренной жизни, сколь угодно стесненной и заурядной, должна была приобрести в его глазах очарование, совершенно незнакомое моему будущему тестю.

Понять не значит принять, и я всегда твердо знал про этих двоих, на чьем месте я сам хотел бы оказаться во время войны. Молодая чета прибыла в приморский итальянский городок Леричи в середине июня. Разруха и хаос, царившие в послевоенной Европе, особенно на севере Франции и в Италии, поразили их. Они предложили свои услуги упаковочному пункту Красного Креста на окраине города в качестве волонтеров на полтора месяца. Работа была тяжелая и нудная, и время тянулось медленно. Люди вокруг были изможденные, каждый думал только о том, как прожить еще один день, и никому, по всей видимости, не было дела до того, что у этой пары медовый месяц. Непосредственный начальник, «il capo», откровенно к ним цеплялся. К британцам он испытывал явную неприязнь, причины которой не хотел обсуждать из гордости. Поселились они у синьора и синьоры Мазукко, которые до сих пор оплакивали двоих своих сыновей, убитых в течение одной и той же недели, в пятидесяти милях один от другого, прямо перед тем, как Италия подписала акт о капитуляции. Других детей у них не было. Время от времени по ночам чету англичан будили доносящиеся снизу рыдания стариков-родителей: те никак не могли смириться со своим горем.

Пищевой рацион — по крайней мере, на бумаге — был вполне приемлемым, но коррупция на местном уровне сводила его к минимуму. У Бернарда развилось какое-то кожное заболевание, которое постепенно расползлось с рук на шею и далее на лицо. К Джун приставали практически ежедневно, несмотря на медное колечко от занавески, которое она специально носила на пальце. Мужчины постоянно вставали к ней слишком близко, или терлись о нее, проходя мимо в полумраке упаковочного ангара, или старались ущипнуть ее за зад или за руку пониже локтя. Проблема, по словам других женщин, заключалась в том, что у нее светлые волосы.

Тремейны могли отказаться от работы в любое время, но они выдержали весь срок. Этакая маленькая епитимья за то, что они оба слишком спокойно пережили войну. Сказался и свойственный им идеализм: они «боролись за мир» и помогали «строить новую Европу». Но отъезд их из Леричи вышел довольно скомканным. Никто и не заметил, что они уехали. Скорбящие итальянцы собрались у одра умирающего старика на верхнем этаже, и дом был полон родственников. Пункт Красного Креста был поглощен скандалом, связанным с растратой средств. Бернард и Джун ускользнули до рассвета, в самом начале августа, на шоссе, чтобы дождаться автобуса, который увезет их на север, в Геную. Они стояли в предутренних сумерках, подавленные, едва перемолвившись между собой парой слов; впрочем, их беспокойство насчет личного вклада в дело становления новой Европы, пожалуй, сошло бы на нет, если бы они знали, что уже успели зачать своего первого ребенка, дочь, мою жену, которая в один прекрасный день сумеет дать хороший бой за место в Европейском парламенте.

Они ехали автобусом и поездом на запад, через Прованс, через грозы и набухшие от ливней реки. В Арле они встретились с французским правительственным чиновником, который довез их до Лодева в Лангедоке. Он сказал, что, если через неделю они зайдут к нему в офис, он захватит их с собой в Бордо. Небо расчистилось, в Англии их ждали только через две недели, и они решили отправиться в небольшое пешее путешествие.
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16

Похожие:

Иэн\nЮрьевич Макьюэн\nЧерные\nсобаки [= Черные\nпсы] iconИэн Юрьевич Макьюэн Черные собаки [= Черные псы]
И сумма несчастий не уменьшится, пока оно обитает там. Без революции во внутреннем мире, сколь угодно долгой, все гигантские планы...
Иэн\nЮрьевич Макьюэн\nЧерные\nсобаки [= Черные\nпсы] iconИэн Леонидовна Макьюэн Цементный сад
Иэн Макьюэн — один из авторов «правящего триумвирата» современной британской прозы (наряду с Джулианом Барнсом и Мартином Эмисом),...
Иэн\nЮрьевич Макьюэн\nЧерные\nсобаки [= Черные\nпсы] iconИэн Макьюэн Невыносимая любовь Иэн Макьюэн Невыносимая любовь
Стивена Уайнберга; «Инстинкт языка» Стивена Пинкера; «Ошибка Декарта» Антонио Дамасио; «Моральное животное» Роберта Райта; «Книга...
Иэн\nЮрьевич Макьюэн\nЧерные\nсобаки [= Черные\nпсы] iconЧтобы определить роли ведущий раздает карты рубашкой вверх: по одной каждому игроку. В колоде 10 карт: 7 красных карт и 3 черные. «Красные» – это мирные граждане, а «Черные» – мафиози. Одна из 7-ми красных карт отличается от остальных – это карта Шерифа – предводителя «Красных». «Черные» также имеют
В игре участвуют десять человек. Ведущий наблюдает за ходом игры и регламентирует ее этапы
Иэн\nЮрьевич Макьюэн\nЧерные\nсобаки [= Черные\nпсы] iconПавел Загребельный Вознесение (Роксолана, Книга 1)
Назвали его Черным, ибо черная судьба его, и черные души на нем, и дела тоже черные. Кара Дениз Черное море
Иэн\nЮрьевич Макьюэн\nЧерные\nсобаки [= Черные\nпсы] iconИмя : Кид (полное Дэс Кид) Фамилия : Шинигами (он же Смерть, он же Дэс)
Внешность : одет в смокинг, всегда идеально выглядит. С левой стороны (включая чёлку) три белых полоски. Волосы чёрные. Глаза ярко-зелёные....
Иэн\nЮрьевич Макьюэн\nЧерные\nсобаки [= Черные\nпсы] iconАнатолий Жигулин Черные камни Жигулин Анатолий Черные камни
Я родился в городе Воронеже 1 января 1930 года. И нынче сохранился в Больничном переулке родильный дом, где я впервые увидел свет....
Иэн\nЮрьевич Макьюэн\nЧерные\nсобаки [= Черные\nпсы] iconИэн макьюэн амстердам
Двое бывших любовников Молли Лейн стояли у часовни крематория спиной к холодному февральскому ветру. Обо всем уже было говорено,...
Иэн\nЮрьевич Макьюэн\nЧерные\nсобаки [= Черные\nпсы] iconЕсли ты эти чёрные ночи не знаешь, не встретишь

Иэн\nЮрьевич Макьюэн\nЧерные\nсобаки [= Черные\nпсы] iconФранц Кафка Исследования одной собаки Кафка Франц Исследования одной собаки
Ко мне относятся уважительно, не понимают, как можно так жить, но и не обижаются на меня за то, что я так живу; и даже юные псы,...
Иэн\nЮрьевич Макьюэн\nЧерные\nсобаки [= Черные\nпсы] iconПотерялся щенок бежевого окраса, нос и морда черные, на вид 3-4 месяца. Пожалуйста, помогите найти! Вознаграждение гарантируем

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Документы


При копировании материала укажите ссылку ©ignorik.ru 2015

контакты
Документы