IrvinD. Yalom Lying on the Couch icon

IrvinD. Yalom Lying on the Couch


НазваниеIrvinD. Yalom Lying on the Couch
страница2/37
Размер1.54 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   37

На одном из сеансов я попросил ее рассказать какую-нибудь детскую мечту или сексуальную фантазию, и, в кон­це концов, чтобы посмешить меня, она пересказала одну повторяющуюся фантазию, которая была у нее лет в во-семь-девять: на улице страшный ливень, она входит в ком­нату, замерзшая и вымокшая до нитки. Там ее ждет пожи­лой мужчина. Он обнимает ее, снимает промокшую одежду, вытирает огромным теплым полотенцем, поит горячим шо­коладом. И я предложил ей разыграть сценку: сказал ей, чтобы она вышла из кабинета и вошла обратно, притворя­ясь, что промокла и замерзла. Я, разумеется, опустил сце­ну с раздеванием, принес из ванной внушительных разме­ров полотенце, хорошенько вытер ее — все это без всякого сексуального подтекста, как и было всегда. Я «высушил» ее волосы, после чего закутал ее в полотенце, усадил на стул и приготовил чашку растворимого горячего шоколада.

Не спрашивайте, почему я решил проделать это именно тогда. С таким большим стажем практики, как у меня, на­чинаешь доверять своей интуиции. И этот случай изменил все. Какое-то время Белль не могла произнести ни слова, в ее глазах стояли слезы, а потом она разрыдалась, как ди­тя. Белль никогда, никогда не плакала у терапевтов. Ее со­противление как рукой сняло.

Что я имею в виду под исчезновением сопротивления? Я имею в виду, что она стала доверять мне, поверила в то, что мы с ней находимся по одну сторону баррикад. Техни­ческий термин, доктор Лэш, обозначающий этот фено­мен, — «терапевтический альянс». После этого она стала настоящим пациентом. Она смело делилась важной инфор­мацией. Она начала жить в ожидании следующего сеанса. Терапия стала центром ее вселенной. Снова и снова она повторяла, как много я для нее значу. И все это — через каких-то три месяца.

Не слишком ли много я значил для нее? Нет, доктор Лэш, терапевт не может значить для пациента слишком много в самом начале терапии. Даже Фрейд пользовался стратегией замены психоневротического состояния на нев­роз переноса — это эффективнейший способ, помогающий взять под контроль деструктивные симптомы.

Это привело вас в замешательство. Ну что обычно происходит, когда пациент становится одержим терапев­том? Он подолгу размышляет над каждым сеансом, ведет бесконечные воображаемые диалоги с терапевтом между сеансами. Со временем на место симптомов приходит тера­пия. Иными словами, пациентом перестают управлять внут­ренние невротические факторы, и он начинает меняться под воздействием требований терапевтических отношений.

Нет, спасибо, кофе достаточно, Эрнест. Но вы не об­ращайте внимания, пейте. Вы не возражаете, если я буду называть вас Эрнестом? Хорошо. Итак, чтобы добиться результатов, я решил воспользоваться ее состоянием. Я сде­лал все, что мог, чтобы стать для нее максимально значи­мым. Я отвечал на все без исключения вопросы о своей жизни, я поддерживал то, что было в ней позитивного. Я рас­сказывал ей, насколько она умна и красива. Я ненавидел то, что она делает с собой, и прямо, без обиняков ей об этом заявлял. Мне было нетрудно: все, что от меня требова­лось, — говорить правду.

Вы спрашивали меня, какой методикой я оперировал. Может, лучшим ответом на этот вопрос будет следующее: я говорил правду. Со временем я стал играть более важную роль в ее фантазиях. Она подолгу рассказывала о своих фантазиях, касающихся нас обоих, — как мы просто про­водим время вместе, обнимаемся, я играю с ней, словно с ре­бенком, кормлю ее. Однажды она принесла в кабинет ба­ночку желе «Jell-O», ложку и попросила меня покормить ее, что я и сделал, вызвав бурную радость.

Звучит вполне невинно, правда? Но я знал, еще в самом начале, что за всем этим неясно вырисовывается тень. Я знал это, я знал это, когда она рассказывала, как она возбудилась, когда я кормил ее. Я знал это, когда она рас­сказывала о том, как она подолгу плавает в каноэ, по два-три дня в неделю, только чтобы побыть в одиночестве, плыть по воде и наслаждаться фантазиями обо мне. Я знал, что рискую, но это был просчитанный риск. Я хотел позволить сформироваться позитивному переносу, который мог бы впоследствии использовать для борьбы с ее саморазруши­тельными тенденциями.

И через несколько месяцев я стал играть такую боль­шую роль в ее жизни, что получил возможность добраться до ее патологии. Для начала я занялся вопросами жизни и смерти: ВИЧ, сцены в барах, шоссейный ангел милосердия, практикующий оральный секс. Она сдала кровь на ВИЧ — отрицательная реакция, слава богу. Я помню, как мы в те­чение двух недель ждали результатов анализа. Надо ска­зать, что переживал я не меньше ее.

Вам когда-нибудь приходилось работать с пациентом, ожидающим результатов анализа на ВИЧ? Нет? О, Эр­нест, этот период ожидания — непаханое поле возможнос­тей. Вы можете использовать его для того, чтобы провести по-настоящему серьезную работу. Несколько дней пациен­ты проводят лицом к лицу со своей собственной смертью, возможно, первый раз в жизни. В это время вы можете по­мочь им исследовать список приоритетов и внести в него изменения, сделать основой их жизни то, что имеет реаль­ное значение. Я иногда называю это терапией экзистенци­ального шока. Но не в случае Белль. Ее это не беспокоило. Просто отказывалась верить. Как и большинство пациен­тов, склонных к саморазрушению, она была уверена в соб­ственной неуязвимости — умереть она могла лишь от соб­ственной руки.

Я рассказал ей о ВИЧ, о герпесе, которого, что удиви­тельно, у нее тоже не оказалось, о безопасном сексе. Я рас­сказал ей о более безопасных местах, где можно подцепить мужчину, если уж ей обязательно надо это сделать: теннисные клубы, собрания Ассоциации родителей-учителей, читальные залы книжных магазинов. Белль была неподра­жаема, она была способна назначить тайное рандеву совер­шенно незнакомому красавцу за каких-то пять-шесть ми­нут, причем в десяти футах могла в этот момент находиться ничего не подозревающая жена. Должен отметить, я зави­довал ей. Большинство женщин не ценят свое счастье в этом плане. Можете представить себе мужчину — особен­но такую старую развалину, как я, — проделывающего что-то подобное с такой легкостью?

Поразительным качеством Белль при всем том, о чем я уже рассказал вам, была ее абсолютная честность. На пер­вых двух сеансах, когда мы решали, что будем работать вместе, я поставил основное условие терапии — стопро­центная честность. Она должна была сообщать мне обо всех значимых событиях, происходящих в ее жизни: употребле­ние наркотиков, импульсивные сексуальные выходки, по­резы, рвота, фантазии — обо всем. Иначе, сказал я ей, мы только потратим время зря. Но если она делится чем-то со мной, то может с полной уверенностью рассчитывать на меня — я помогу ей справиться с этим. Она дала мне это обещание, и мы скрепили этот контракт церемонным руко­пожатием.

И, насколько мне известно, она свое обещание сдержа­ла. На самом деле это было частью моего метода, потому как, если бы в течение недели произошли какие-либо се­рьезные срывы, например, она порезала себе руки или от­правилась в бар, я бы проанализировал их до мельчайших подробностей. Я настоял бы на глубоком и длительном ис­следовании всех происшествий, имевших место незадолго до срыва. «Прошу вас, Белль, — говорил я, — я должен услышать все, что происходило до этого, все, что может помочь нам понять, почему это произошло: как вы провели утро, о чем вы думали, что чувствовали, о чем мечтали». И Белль оказывалась припертой к стенке: она хотела пого­ворить о множестве других вещей, и ей ужасно не нрави­лось тратить значительную часть сеанса на подобные разговоры. Только это помогало мне держать ее импульсив­ность под контролем.

Инсайт? Не самый частый гость в терапии Белль. О, она начала понимать, что чаще всего ее импульсивным срывам предшествует ощущение омертвелости и опустошенности и что риск, порезы, секс, кутежи были попыткой заполнить себя чем-то или вернуть себя к жизни.

Но чего Белль никак не могла понять, так это абсолют­ной бесплодности этих попыток. После каждой из них на­ступал обратный эффект, так как далее следовало появле­ние острого чувства стыда и новые, более отчаянные — и более саморазрушительные — попытки почувствовать се­бя живой. Белль с каким-то невероятно бестолковым упор­ством не желала понимать, что ее поведение влечет за со­бой определенные последствия.

Так что на инсайт надеяться не приходилось. Мне нуж­но было предпринять что-то другое, и я испробовал все, что есть в книгах, и чего в них нет, чтобы сдержать ее импуль­сивность. Мы составили список ее самодеструктивных видов поведения, и она дала согласие не совершать ничего из того, что записано в этот список, не позвонив предвари­тельно мне и не предоставив мне шанс отговорить ее. Но звонила она редко, потому что не хотела посягать на мое личное время. Где-то в глубине души она была уверена, что моя преданность на самом деле ничего не стоит, что я скоро устану и избавлюсь от нее. Мне никак не удавалось ее пе­реубедить. Она просила дать ей какое-нибудь конкретное напоминание обо мне, чтобы она могла иметь его при себе. Это помогло бы ей контролировать себя. «Выберите что-нибудь из того, что есть в офисе», — сказал я ей. Она сня­ла с моей куртки шейный платок. Я отдал платок ей, но пе­ред этим написал на нем слова, представлявшиеся мне важ­ными:

Мне кажется, что я мертва, и я причиняю себе боль, чтобы почувствовать, что я жива.

Я бесчувственна, и я иду на риск, подвергаю себя опасности, чтобы чувствовать, что я живу.

Я чувствую опустошенность, поэтому я пытаюсь заполнить себя наркотиками, едой, спермой.

Но это всего лишь короткие передышки. Все кон­чится тем, что мне будет стыдно, — и я буду еще бо­лее мертвой и опустошенной.

Я наказал Белль медитировать на этот платок каждый раз, когда у нее будут возникать деструктивные импульсы.

На вашем лице насмешка, Эрнест. Вы не согласны? Почему? Слишком уж хитроумно? Нет, что вы. Я понимаю, что это кажется чересчур мудреным, согласен, но в безна­дежных случаях мы прибегаем к отчаянным шагам. Я обна­ружил, что пациентам, у которых так и не появилось отчет­ливое ощущение постоянства предметного мира, очень по­могает что-то вещественное, некое конкретное напоминание. Один из моих учителей, Льюис Хилл, который потрясаю­ще работал с тяжелыми случаями шизофрении, дышал в ма­ленькие бутылочки и раздавал их пациентам: они должны были носить их на шее, пока он был в отпуске.

Этот прием тоже кажется вам слишком хитроумным, Эрнест? Позвольте мне предложить вам другое слово, оно лучше здесь подходит: креативно. Помните, что я говорил о создании новой терапии для каждого пациента? Именно это я и имел в виду. Кстати, вы не задали мне самый важ­ный вопрос.

Подействовало ли это? Несомненно, несомненно. Это самый уместный вопрос. Единственно возможный вопрос. Забудьте правила. Да, это подействовало! Это работало с пациентами доктора Хилла и подействовало на Белль. Она носила мой шейный платок и постепенно брала свои им­пульсы под контроль. Она «соскакивала» все реже, и ско­ро мы получили возможность прорабатывать и другие про­блемы на терапевтических сеансах.

Что? Простой перенос и его терапевтический эффект? Кажется, вы начинаете что-то в этом понимать, Эрнест. Хорошо, хорошо, что вы спросили. У вас чутье на то, что действительно стоит внимания. Послушайте меня, вы не тем занимаетесь — вы не предназначены для работы в нейрохимии. Как вам сказать... Фрейд возвел напраслину на терапевтический эффект переноса около ста лет назад. В его словах есть рациональное зерно, но по большей части он ошибался.

Поверьте мне, если вам удалось прорваться в самоде­структивный поведенческий цикл — неважно, как вы это сделали, — вы достигли определенного успеха. Первым делом следует разорвать порочный круг ненависти к себе, саморазрушения и еще большей ненависти к себе из-за стыда за свое поведение. Хоть она и не ощущала ничего подобного, только представьте себе стыд и презрение, которые, скорее всего, вызывало у Белль ее падение. Направить этот процесс вспять — задача терапевта. Карен Хорни как-то сказала... Вы знакомы с работами Карен Хорни, Эрнест?

Жаль, но, судя по всему, такова судьба ведущих теоре­тиков в нашей области — наши учения актуальны лишь для одного поколения. Хорни была одним из моих люби­мых авторов. Пока учился, я перечитал все ее книги. Ее глав­ной работе, «Невроз и развитие личности», больше пяти­десяти лет, но это лучшая книга по терапии, какую только можно найти, — и ни одного жаргонного слова. Я пришлю вам свой экземпляр. У нее была фраза, может быть даже в этой книге, — простая, но мощная: «Если вы хотите гор­диться собой, делайте то, что вызывает у вас гордость».

Я забыл, о чем я рассказывал. Напомните мне, Эрнест. Мои отношения с Белль? Разумеется, ведь именно ради этого мы сегодня и встретились? Они развивались во мно­жестве различных плоскостей, но я знаю, что ваш комитет особенно заинтересован в физическом контакте. Белль с самого начала превратила это в проблему. Сейчас я взял за привычку касаться своих пациентов — как мужчин, так и женщин — на каждом сеансе; обычно это рукопожатие при прощании или, может быть, похлопывание по плечу. Но Белль не было до этого дела: она не подавала мне руки и отпускала разные шутливые замечания типа «А это руко­пожатие было одобрено Американской психиатрической ассоциацией?» или «Не могли бы вы вести себя несколько более формально?».

Иногда в конце сеанса она обнимала меня — всегда по-дружески, без какого бы то ни было сексуального под­текста. На следующем сеансе она упрекала меня за мое по­ведение, излишнюю формальность, за то, как я окаменел, когда она обняла меня. И это «окаменел» относится к мое­му телу, а не к моему члену, Эрнест, я видел, как вы на ме­ня посмотрели. Из вас бы вышел классный игрок в покер. Мы еще не перешли к «клубничке». Я скажу вам, когда начнется самое интересное.

Она жаловалась на то, что я слишком большое значе­ние придаю возрасту. Если бы я была умудренной опытом старухой, говорила она, то я бы, не раздумывая, обнял ее. Возможно, она была права. Физический контакт был осо­бенно важен Белль. Она настаивала на том, чтобы мы при­касались друг к другу, причем постоянно. Давила, давила, давила. Без остановки. Но я могу это понять: Белль вы­росла в условиях тактильной депривации. Ее мать умерла, когда ей было несколько месяцев от роду, ее вырастили по­стоянно сменяющиеся швейцарские гувернантки. А отец! Представьте, каково расти с отцом, страдающим фобией микробов. Он никогда к ней не прикасался, всегда носил перчатки — и дома, и на улице. Слуги промывали и прогла­живали всю его корреспонденцию.

Постепенно, где-то через год, я расслабился настоль­ко — или размягчился настолько под непрекращающимся нажимом Белль, что начал заканчивать наши встречи аванкулярным объятием. Что такое «аванкулярным»? Это зна­чит — «как дядя». Но, что бы я ей ни давал, она всегда тре­бовала большего, обнимаясь со мной, постоянно пыталась поцеловать меня в щеку. Я всегда пытался убедить ее с уважением относиться к границам, а она всегда настаивала на активной борьбе с ними. Трудно сказать, сколько лекций было мной прочитано на эту тему, сколько статей и книг я дал ей.

Но она была, словно ребенок в теле женщины, — сногсшибательном женском теле, — и ее стремление к контак­ту было непобедимо. Можно ли ей подвинуть стул чуть ближе? Не мог бы я несколько минут подержать ее за ру­ку? Не могли бы мы сесть рядом на софу? Не мог бы я про­сто обнять ее и посидеть молча или прогуляться с ней, вмес­то того чтобы разговаривать?

Она была феноменально настойчива. «Сеймур, — го­ворила она, — ты столько говорил о создании новой тера­пии для каждого конкретного пациента, но все, что ты за­помнил из своих статей, так это «как указано в официаль­ном руководстве» и «пока это не нарушает покой терапевта среднего возраста». Она обвиняла меня в том, что я обра­щался за помощью к руководству АПА относительно гра­ниц в терапии. Она знала, что я был причастен к написанию этого руководства, так что она обвиняла меня в том, что я стал рабом собственных правил. Она критиковала меня за то, что не читал свои собственные статьи. «Вы такое боль­шое значение придаете уникальности каждого пациента, после чего притворяетесь, что один-единственный набор правил подходит для работы с любым пациентом в любой ситуации». Она говорила, что «мы все свалены в одну ку­чу, как будто все пациенты одинаковы и лечить их нужно одинаково». А ее любимый аргумент звучал так: «Что важ­нее: соблюдать правила, не вылезать из теплого удобного кресла или же делать то, что лучше для пациента?»

Еще она любила пройтись по моей «защитной» тактике психотерапии. «Вы так боитесь, что на вас подадут в суд. Все вы, терапевты-гуманисты, трясетесь от страха перед законниками, но при этом вы призываете своих психически неполноценных пациентов хвататься за свободу обеими ру­ками. Вы и вправду думаете, что я подам на вас в суд? Раз­ве вы еще настолько плохо меня знаете, Сеймур? Вы спа­саете мою жизнь. И я люблю вас!»

И знаете ли, Эрнест, она была права. Она поймала ме­ня. Я действительно дрожал от страха. Я стоял на защите основных установок — даже в тех ситуациях, когда точно знал, что они антитерапевтичны. Я ставил свою робость, свои страхи о своей скромной карьере выше ее интересов. И в самом деле, если взглянуть на ситуацию непредвзято, в том, что я позволял ей сидеть рядом со мной, держать ме­ня за руку, не было ничего плохого. На самом деле каждый раз, когда я позволял ей сделать это, нашей терапии это неизменно шло на пользу — она меньше защищалась, боль­ше мне доверяла, получала лучший доступ к своему внут­реннему миру.

Что? Существуют ли вообще устойчивые барьеры в те­рапии? Разумеется, существуют. Слушайте дальше, Эр­нест. Моя проблема заключалась в том, что Белль готова была разнести в клочья любые границы — они действова­ли на нее как красная тряпка на быка. Стоило только мне поставить любую — любую — границу, она начинала вы­бивать из нее по кирпичику. Она стала носить обтягиваю­щие платья, прозрачные блузки без лифчика. Когда я про­комментировал эту ситуацию, она высмеяла мое якобы викторианское отношение к телу. Она говорила, что я хочу приникнуть в самые интимные уголки ее сознания, но ее кожа, тело — ни-ни! Несколько раз она начинала жало­ваться на уплотнение в груди и просила меня обследовать ее. Разумеется, я отказался. В конце концов секс со мной стал ее навязчивой идеей, и она часами упрашивала меня заняться с ней любовью хотя бы один-единственный раз. Один из ее аргументов звучал так: первое и последнее за­нятие сексом со мной снимет с нее это наваждение. Она поймет, что ничего особенного или волшебного в этом нет, и тогда она сможет спокойно думать и о других вещах в этой жизни.

Какие чувства вызывал во мне этот сексуальный крес­товый поход против меня? Хороший вопрос, Эрнест, но разве он имеет отношение к нашему расследованию?

Вы не уверены? Может показаться, что в данной си­туации важно только то, что я сделал, — то, за что меня судят, а не то, что я думал, чувствовал. Суд Линча не при­нимает это во внимание! Но, если вы на пару минут вы­ключите диктофон, я скажу вам. Можете считать это инструкцией. Вы читали у Рильке «Письма к молодому поэту»? Так вот, можете считать это письмом к юному те­рапевту.

Вот так, хорошо. Ручку тоже отложите, Эрнест. Поло­жите ее на стол и просто послушайте меня. Вы хотите знать, как это действовало на меня? Красивая женщина, одержи­мая мной, которая каждый день мастурбирует, думая обо мне, умоляющая меня заняться с ней сексом, рассказываю­щая мне о своих фантазиях с моим участием — о том, как она размазывает по лицу мою сперму или добавляет ее в шоколадное печенье? И как, вы думаете, я себя при этом чувствовал? Посмотрите на меня! На костылях, все хуже передвигаюсь, уродлив — мое лицо сожрали морщины, мое тело дрябнет, разваливается на куски.

Я признаюсь в этом. Ничто человеческое мне не чуж­до. Это начало заводить меня. Я думал о ней, одеваясь, в те дни, когда мы встречались с ней. Какую рубашку надеть? Она терпеть не могла широкие подтяжки — утверждала, что в них я выгляжу слишком самодовольным. Какой луч­ше использовать лосьон после бритья? «Royall Lyme» нра­вился ей больше, чем «Mermen», и я никак не мог решить, на котором из них остановиться. В большинстве случаев я брызгался «Royall Lyme». Однажды в своем теннисном клубе она встретила одного моего коллегу — тупица, стра­дающий нарциссизмом, который постоянно соперничал со мной. Она завела с ним разговор обо мне. Тот факт, что он имел какое-то отношение ко мне, подействовал на нее воз­буждающе, и она тут же поехала к нему. Только представь­те себе, этот простак ложится в постель с потрясающей женщиной, не зная, что это происходит благодаря мне. А я не могу сказать ему об этом. Я чуть не лопнул от смеха.

Но испытывать сильные чувства к пациенту — это одно, а вот дать им волю — это совсем другое. И я борол­ся с этим. Я постоянно занимался самоанализом, не раз консультировался с несколькими друзьями и пытался ре­шить эту проблему во время наших сеансов. Снова и снова я говорил ей, что никогда, ни в коем случае я не буду заниматься с ней сексом и что если я сделаю это, то навсегда упаду в собственных глазах. Я убеждал ее, что хороший заботливый терапевт ей значительно нужнее, чем старею­щий любовник-калека. Но я знал, как сильно ее тянет ко мне. Я говорил ей, что не хочу, чтобы она сидела рядом со мной, потому что физический контакт возбуждает меня и снижает мою эффективность в качестве терапевта. Я зани­мал авторитарную позицию, настаивая на том, что моя спо­собность видеть ситуацию в перспективе развита намного лучше, чем ее, и что о терапии я знаю то, чего она пока знать не может.

Да, да, можете включить диктофон. Полагаю, я отве­тил на ваш вопрос относительно моих чувств. Итак, это продолжалось больше года, перемежаясь с прорывающи­мися симптомами. Она не раз срывалась, но в целом наши дела шли довольно хорошо. Я знал, что это ей не поможет. Я всего лишь «сдерживал» ее, обеспечивая сдерживающую среду, обеспечивая ей безопасность от сеанса к сеансу. Но понимал, что время уходит: она стала тревожной и выгля­дела уставшей.

А однажды она пришла совершенно изможденная. На улицах появилась какая-то новая, очень чистая дурь, и она сказала, что едва борется с желанием попробовать. «Я боль­ше не могу жить этой жизнью, в которой встречаю одни лишь разочарования, — сказала она. — Я из кожи вон лезу, чтобы справиться с этим, но мой запас прочности под­ходит к концу. Я знаю себя, и я знаю, как я устроена. Вы спасаете мне жизнь, и я хочу работать с вами. Думаю, я спо­собна на это. Но мне нужен стимул! Да, да, Сеймур, я знаю, что вы мне сейчас скажете, я уже наизусть все это знаю. Вы собираетесь начать убеждать меня, что у меня уже есть стимул, что мой стимул — это лучшая жизнь, лучшее от­ношение к себе и самочувствие, самоуважение, это жизнь без попыток убить себя. Но этого недостаточно. Это все слишком далеко. Слишком неопределенно. Мне нужно что-то, что я могу потрогать. Мне необходимо что-то ве­щественное!»
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   37

Похожие:

IrvinD. Yalom Lying on the Couch iconIrvinD. Yalom Lying on the Couch
Я 51 Лжец на кушетке / Пер с англ. М. Будыниной. — М.: Изд-во Эксмо, 2004. — 480 с. — (Практическая психотерапия)
IrvinD. Yalom Lying on the Couch iconIrvinD. Yalom Lying on the Couch
Я 51 Лжец на кушетке / Пер с англ. М. Будыниной. — М.: Изд-во Эксмо, 2004. — 480 с. — (Практическая психотерапия)
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Документы


При копировании материала укажите ссылку ©ignorik.ru 2015

контакты
Документы