Иванов Н. А., Васильев Л. С. Введение феномен восточного деспотизма: структура управления и власти icon

Иванов Н. А., Васильев Л. С. Введение феномен восточного деспотизма: структура управления и власти


Скачать 84.42 Kb.
НазваниеИванов Н. А., Васильев Л. С. Введение феномен восточного деспотизма: структура управления и власти
Размер84.42 Kb.
ТипДокументы


Иванов Н.А., Васильев Л.С.

ВВЕДЕНИЕ

(Феномен восточного деспотизма: структура управления и власти. –

М.: Наука, 1993. – С.3-20.)


Проблема восточного деспотизма как особого социально-политического феномена отнюдь не нова. Она давно привлекает внимание историков. Ее изучение имеет немалую традицию, особенно в европейской литературе. И в самом деле, круг проблем, связанных с анализом государства — этого едва ли не самого важного из политических институтов в истории человечества, не мог не включать проблему восточного деспотизма. Она неизбежно возникала, как только ставился вопрос: какие бывают государства? Как они создаются? Что такое государство, каковы его сущность, структура и функции, наконец, какие его формы наиболее предпочтительны? Эти и связанные с ними вопросы интересовали людей и в древности, и в годы средневековья, и в новое и новейшее время. И, как это ни странно, единодушного ответа на них никогда не было и нет, хотя отличия восточной государственности от западной отмечались во все времена.

В чем же принципиальные отличия восточного деспотизма, который со времен Геродота и Аристотеля противопоставлялся свободному государству? Почему жители восточных империй воспринимались на Западе как бесправные подданные, как рабы? Для читателей, воспитанных в духе истматовских догматов, может показаться парадоксом, что греки (а из наших учебников всякому известно, что древняя Греция — классический образец рабовладельческой формации, тогда как про персидскую империю Ахеменидов этого уже не говорят или говорят с оговорками) воспринимали себя как носителей свободы, а персов как носителей рабства. И ведь были правы! Рабами по духу по социопсихологическим установкам были именно персы, привычно расстилавшиеся ниц не только перед своим повелителем, но и перед его власть имущими приближенными, от которых зависела жизнь и смерть каждого из нижестоящих, тогда как греки были в этом отношении совсем другими. Свободными гражданами с достоинством и готовностью умереть прежде всего за свою свободу. Самостоятельными лицами, хозяевами, которые, по словам Ксенофонта, пришли бы в отчаяние, если бы на них кто-то посмотрел как на людей, зависящих от чиновника.

Феномен античной свободы (при всем том, что античная 3Греция была хорошо знакома и с рабством, хотя справедливости ради надо заметить, что не за счет рабского труда она процветала и вообще существовала, как это иногда вытекает из примитивных догм истмата) и тесно связанных с ней институтов — демократическое самоуправление, безусловный приоритет прав и привилегий гражданина, защищенного созданными для его процветания частноправовыми нормами и выступающего в качестве независимого хозяина на свободном рынке конкурирующих друг с другом производителей, связанные со всем этим высокое чувство гражданского самосознания и достоинства, политическая активность и свободное самовыражение — все это восходит своими корнями как к специфике исторического бытия, так и к особенностям социального процесса в странах Запада (С.3-4).

Сам термин «деспотизм» происходит от древнегреческого «деспотес» — хозяин, глава дома, тот, кто руководил общим семейным хозяйством, распределял обязанности и указывал рабам, кому, что и когда следует делать. Отсюда хозяйскую власть над рабами Аристотель определял как «власть деспотическую», а основанные на ней отношения — как деспотизм. Как образ правления он совпадал, по Аристотелю, с тиранией, т. е. с неограниченной властью одного лица, навязанной подданным вопреки их воле. Деспотизм, по его мнению, не является чисто восточным явлением. Он мог возникать и в странах эллинского мира, если происходило охлократическое перерождение общества, когда регулярные формы свободного государства (монархия, аристократия, демократия) оказывались не в состоянии решать кризисные ситуации. Однако свободные люди никогда не соглашались добровольно подчиняться деспотической власти, как это происходило на Востоке. Народности же Азии, по словам Аристотеля, несмотря на развитый интеллект, ум и художественный вкус, не ценили свободу, не имели мужества противостоять деспоту и поэтому жили в подчиненном и рабском состоянии.

На протяжении всей древности античные авторы, от Аристотеля до Цицерона, вполне четко и осознанно противопоставляли свои свободные институты деспотической власти восточных правителей. Аналогичное положение сохранялось в период средневековья. Латинская церковь, сеньоры и города упорно отстаивали свои «старинные вольности» и «привилегии». Несмотря на материальное превосходство Востока, поражавшего воображение державным могуществом, они упорно противопоставляли себя раболепствующим церквам и подданным византийских и сарацинских царей. Само понятие «деспотизм», по крайней мере с XIV в., прочно отождествлялось с государствами Востока.

В эпоху Возрождения западные ученые и путешественники, по словам К. Виттфогеля, «сделали интеллектуальное открытие, сравнимое с великими открытиями того же времени». Выявив на Востоке совокупность институционных элементов, которых не было в Европе ни в античности, ни в средние века, они разработали концепцию восточнодеспотического государства (С. 4). В социальном и политическом плане оно являлось альтернативой свободному государству Запада. «Все княжества,— писал Н. Макиавелли (1469—1527),— управляются двояко: или одним князем, и тогда все остальные только рабы, которые помогают ему управлять государством как слуги, единственно по его милости и поручению, или князем и баронами, получающими это достоинство не по милости господина, а по древности рода». Примером первого образа правления он считал царство турецкого султана, которое было, по его мнению, подобно державе Дария, примером второго — государство короля Франции. Подданные турецкого султана — рабы, короля Франции — свободные.

Концепция Н. Макиавелли была воспринята и получила дальнейшее развитие в трудах Ф. Гвиччардини (1483—1540), Ж. Бодена (1530—1596) и других политических мыслителей XVI—XVII вв. Характерными признаками восточного деспотизма они считали политический произвол, поголовное рабство и отсутствие частной собственности. Свобода, по их мнению, могла существовать лишь при наличии частной собственности, прежде всего на землю, и невмешательстве государства в хозяйственную деятельность людей. Отнимите землю у частных лиц, писал, например, Ф. Бернье (1620—1688), и сразу же получите «тиранию, рабство, несправедливость, мошенничество, варварство».

Наиболее полное развитие эти взгляды получили у Ш. Монтескье (1689—1755) и других мыслителей эпохи Просвещения. В своем капитальном труде «О духе законов» (1748) он рассматривал восточный деспотизм как глобальную альтернативу свободному обществу, в частности тому, которое существовало у европейских народов в древности, в средние века и новое время. Как и Н. Макиавелли, он считал деспотическое государство царством рабов, страха и произвола, где нет места твердым законам и где все основано на слепом повиновении одному лицу. Принципы свободного государства, по словам Ш. Монтескье, лучше всего воплощались в монархии, ограниченной представительством сословий, на худой конец — в республике. В обоих случаях должно существовать разделение властей, действующих на основании твердо установленных и неизменных законов, «охранявших самые драгоценные права свободного народа». Эти права были у него как в античности, так и в средние века. В наиболее зрелом виде они, по мнению Ш. Монтескье, существовали у древних германцев и получили дальнейшее развитие в так называемом готическом правительстве. К началу XVIII в. эта форма правления, как утверждает Л. Монтескье, уцелела только в Англии, которая с присущим ей консерватизмом сохранила у себя старинные порядки средневековой Европы (С. 5).

Идеи Н. Макиавелли — Ш. Монтескье об альтернативности двух типов общества и государства легли в основу всего последующего развития европейской либеральной мысли. В России они нашли наиболее полное выражение в трудах Б. Н. Чичерина (1828—1904) —выдающегося политического мыслителя, отстаивавшего принципы гражданской и политической свободы, противостоявшие у него обществу всеобщего огосударствления.

В XVIII в. по мере утверждения мировой гегемонии Европы широкое распространение получили представления об отсталости Востока. Существовавшие там порядки очень многими стали восприниматься не как альтернативная модель социально-политического устройства, а как какое-то отставшее общество, застывшее на предшествующей стадии развития. В наиболее четкой форме эти представления отразились в историко-философской концепции Г. Гегеля (1770—1831), который по сравнению с эпохой Просвещения сделал шаг назад. По существу, он вернулся к политико-философским взглядам Аристотеля, рассматривавшего деспотизм как форму правления, присущию прежде всего неразвитым «варварским» народам. Восток у Г. Гегеля, едва сделав первый шаг выключился из мироиой истории. Он навсегда остался в младенческом возрасте. В своей «Философии истории» (1822) Г. Гегель рассматривает восточный деспотизм не как альтернативу, а как первоначальную ступень человеческой цивилизации, как «первую форму, которую мы видим во всемирной истории». Эта форма вырастает у него непосредственно из семьи и несет отпечаток «детского возраста». В отличие от предшественников Г. Гегель явно склонялся к тому, чтобы видеть в подданных восточного деспота не рабов, а всего лишь «несовершеннолетних сынов» государства, проявлявшего о них «отеческую заботливость».

Взгляды Г. Гегеля оказали серьезное влияние на политическую мысль XIX в., в том числе на разработку историко-философской концепции классиков марксизма-ленинизма. К. Маркс и Ф, Энгельс, по существу, целиком восприняли историческую схему Г. Гегеля, лишь заменив развитие «мирового духа» на столь же телеологическое развитие производительных сил, прежде всего орудий и средств производства. Любопытно, правда, что вопреки своей материальной природе эти орудия и средства неожиданно приобрели у них все качества гегелевского «абсолютного разума», в том числе способность к саморазвитию. Как и Г. Гегель, основоположники марксизма воспринимали восточное общество не более как архаичную структуру, как некую первоначальную формацию, предшествовавшую античному способу производства Как и у Г. Гегеля, она выпала у них из всемирно-исторического процесса, навсегда оставшись в первоначальной данности. В форме внеисторического «азиатского способа производства» она оказалась на обочине марксистского понимания истории, точнее, за его пределами. В своем «Происхождении семьи, частной собственности и государства» (1884) Ф. Энгельс не нашел ему места и, перечисляя последовательные стадии в истории человечества — от первобытного стада до буржуазно-капиталистического общества,— просто пропустил «азиатский способ производства» (С. 6).

Сам термин «восточный деспотизм» в произведениях классиков марксизма-ленинизма предстает либо как синоним «азиатского способа производства», либо как простой эпитет. По существу, он оказался за пределами их политико-философских изысканий, во всяком случае, не входил в круг их непосредственных интересов. Из тех замечаний, которые вскользь были сделаны К. Марксом, историки-марксисты неоднократно пытались реконструировать его представления о деспотизме. Однако общепризнанной концепции не получилось. Даже знаменитая фраза об отсутствии частной собственности на землю как «ключе к восточному небу» не внесла достаточной ясности. Тем не менее можно считать, что под азиатскими, или восточнодеспотическими, структурами классики марксизма-ленинизма понимали всевластие всесильного государственного аппарата, «поголовное рабство» бесправных подданных и централизованное извлечение избыточного продукта при помощи ренты-налога, как в прошлом веке воспринимался феномен централизованной редистрибуции, ныне хорошо изученный экономической антропологией.

Что касается «восточного деспотизма» как формы государственной власти, то он просто не существовал для классиков марксизма-ленинизма. Они начисто отказались от либерально-гуманистических традиций в стиле Макиавелли—Монтескье и пошли в фарватере антиренессансных писателей XVI — начала XVII в., в частности Т. Мора и других социальных утопистов, которые не делали никаких различий между «свободным» и «деспотическим» государством и даже симпатизировали, как, например, Ф. Альбергати, Л. Агостини или Т. Кампанелла, «царству турецкого султана». Критикуя Ш. Монтескье за то, что он проводил различие между монархией, деспотией и тиранией, К. Маркс писал буквально следующее: «Но все это — обозначения одного и того же понятия, в лучшем случае они указывают на различия в нравах при одном и том же принципе». Да и как могло быть иначе. Ведь говоря о государстве как институте классового господства, возникающем в обществе, разделенном на враждующие классы по признаку владения или невладения частной собственностью, и рассматривая его как инструмент насилия в руках господствующего класса, К- Маркс имел в виду, прежде всего реалии античной и постантичной Европы, к тому же сформулированные в достаточно утрированном виде. Государство европейского типа, даже под властью абсолютного монарха или тирана, никогда не было и не могло быть деспотией по той простой причине, что оно было политической «надстройкой», если придерживаться этого термина, над «базисными» отношениями, структура которых зиждилась на частнособственнических связях свободных индивидов — субъектов частной собственности и агентов неконтролируемого властями рынка (С. 7-8). И хотя эта формула грешит крайней степенью редукционизма и никак не отражает исторических реалий (в своей совокупности они были весьма далеки от того, чтобы европейское государство можно было назвать уничижительным термином «надстройка», подразумевающим нечто вторичное и зависимое, вроде функции в математике), понять ее, признать ее правомочность все же можно. Но лишь применительно к Европе. Иное дело неевропейский мир и привычное концентрированное его воплощение — Восток.

Вследствие этого феномен восточного деспотизма оказался белым пятном в истории марксистской мысли и породил немало недоумений. Еще соратники К. Маркса по Интернационалу, отмечая сходство экономического базиса при восточном деспотизме и грядущем социализме, просили его уточнить свою позицию по этому вопросу. Однако К. Маркс уклонился от дискуссии. В таком же положении оказался В. И. Ленин. Выступая на IV съезде РСДРП (1906 г.) за отмену частной собственности на землю, он выдержал бурные атаки сторонников демократического социализма. В частности, Г. В. Плеханов заявил, что национализация земли неизбежно приведет к установлению «экономического порядка, лежавшего в основе всех великих восточных деспотий». В связи с этим он предостерег против повторения в России опытов Ван Ган-че (Ван Ань-ши), который в 1069 г. при сунском императоре Шэнь-цзуне (1068— 1085) произвел обобществление земли и ввел централизованную систему распределения сельскохозяйственных продуктов, производившихся по указаниям чиновников. Г. В. Плеханов охарактеризовал программу большевиков как «китайщину», как крайне «опасную», «антиреволюционную» и «реакционную» меру, которая «повернула бы назад колесо русской истории». Решительно отклонив эти «вымышленные ужасы насчет национализации», В. И. Ленин тем не менее обошел молчанием прямые аналогии с практикой восточного деспотизма. А И. В. Сталин в 1931 г. вообще снял с обсуждения эту проблему. Как и Ф. Энгельс, он просто вычеркнул восточнодеспотическое общество из списка формаций, и в «Кратком курсе истории ВКП(б)» нет даже и намека на самую возможность постановки подобного вопроса, хотя бы в форме вопроса об азиатском способе производства. Несогласные были репрессированы. Атмосферу тех лет неплохо передает цитата из предисловия А. Пронина к русскому переводу книги упоминавшегося уже Ф. Бернье. «Необходимо указать,— писал А. Пронин,— что подлые последыши контрреволюционного троцкизма, зиновьевщины отсутствие в значительной части Индии частной собственности на землю в период, предшествовавший британскому завоеванию, пытались использовать для «обоснования» гнилой и в корне ложной «теории» азиатского способа производства, направленной к подрыву ленинско-сталинского учения о колониальной экономике» (С. 8-9).

Так что же такое восточный деспотизм? Был он или нет? Мы не случайно ставим этот вопрос. Дело в том, что в отечественной историографии до сих пор имеет хождение тезис, согласно которому восточного деспотизма как такового вообще не было, что это своего рода миф, выдумка досужих теоретиков. Но так ли это? Справедлив ли такой тезис? Настолько ли неразумны были те, кто на протяжении веков видел принципиальную разницу между структурами европейских и неевропейских (восточных в первую очередь) обществ и отразил эту разницу в весьма емком термине «деспотизм»? Разберемся в этих вопросах.

Начнем с того, что сущность восточного деспотизма как исторического феномена не сводится и не может быть сведена — как это подчас пытаются сделать — к произволу высшего носителя власти, какого-либо восточного деспота или тирана типа турецкого султана, персидского шаха или иного великого императора, царя царей. Конечно, при свойственной Востоку иерархической администрации, тесно переплетенной с привычным для него поголовным рабством, в свою очередь обусловленным абсолютной и практически бесконтрольной властью любого начальника над всеми подчиненными, роль произвола огромна. Многое, очень многое зависит в этой командно-административной структуре от личности и характера носителя власти. И потому неудивительно, что в представлении некоторых специалистов, когда они встречаются с ограничивающими эту власть институтами обычного права, возникает мысль, что коль скоро так, то произвола уже нет, а коль скоро нет произвола, то нет и места восточному деспотизму как феномену. На деле же все обстоит намного серьезнее.

Высшая сущность деспотизма не в личности, творящей произвол, и не в произволе личности как таковом. Она в самой системе, порождающей не только возможности, но и естественное для нее существование творящего произвол носителя власти. Бесконтрольность администрации, управляющей всем обществом, включая и подконтрольную власти экономику,— вот в чем сила, основа основ деспотизма как социально-политического феномена. Конечно, для реализации такой абсолютной власти лучше всего подходит большая империя с разветвленной и тем естественно усиливающей свою структуру бюрократической иерархией, какой отличались, например, древний Египет или Китай. Однако стоит заметить, что сильная государственность лишь укрепляет структуру, но не является обязательным условием ее существования.

Из сказанного явствует, что речь должна идти не о тиране-деспоте с ярко выраженной склонностью к насилию в стиле Цинь Ши-хуанди или Тамерлана, не о произволе носителя верховной власти как личности, но именно о системе. О деспотизме как явлении, как структуре организации власти, общества и государства (С. 9-10).

Так что же такое восточный деспотизм, если попытаться наполнить этот термин современным научным содержанием? Обычно его определяют как ничем не ограниченную бесконтрольную, власть, не стесненную никакими формальными правилами или законами и опирающуюся непосредственно на силу. Необходимым условием существования такой власти является господство государственной и общественной собственности, прежде всего на землю, и зависимое положение индивида, при котором отношение человека к человеку определяется не им самим, а стоящей над ним властью. Антиподом деспотизма как, социального феномена является гражданское общество, как политического — свободное, или правовое, государство. В свободном государстве и в деспотии могут быть сходные формы государственного устройства — либо республика (например, Венеция и дейский Алжир), либо правление одного лица (Англия и Китай). В последнем случае диаметральной противоположностью деспотии классическая политология всегда считала монархию как единственную форму власти, основанную на соблюдении не только законов, но и (в отличие от республики) всех без исключения прав и прерогатив, принадлежащих как отдельным лицам, так и различным корпорациям и сословиям.

Одним из характерных признаков восточного деспотизма является абсолютное преобладание государства над обществом. Государство предстает здесь как самодовлеющая сила, стоящая над человеком. Формируя общественные идеалы, вкусы и отношения, оно выступает как тотальное, или «универсальное», государство (Арнольд Тойнби), призванное регулировать все многообразие человеческих отношений — будь то в семье, обществе или самом государстве. Здесь не было четкого размежевания между религиозно-идеологическими постулатами и требованиями жизни, между духовной и светской властью. Не было и не могло быть независимого суда, ибо, как отмечал еще А. Тойнби, религия, право и управление находились здесь в одних руках.

Не менее характерным признаком восточного деспотизма является отсутствие гражданского общества. Повсюду, где оно возникает, оно составляет сферу личной деятельности человека, представляя собой, по определению Б. Н. Чичерина, «совокупность частных отношений между лицами, управляемых гражданским или частным правом». Гражданское общество основывается на индивидуализме и не может существовать без признания личных прав и свобод человека, прежде всего свободы личности, понимаемой как право самостоятельно располагать собой, своей деятельностью и ее результатами. Свобода неотделима от права частной собственности, от неприкосновенности личности и имущества и предполагает договорный характер принятых обязательств (С. 10).

Несовместимость свободы и деспотизма предопределила особый облик деспотического общества. Оно имело сервильный характер и занимало по отношению к государству подчиненное положение. Как таковое оно было не в состоянии ни противостоять, государственной власти, ни уравновешивать ее. Более того, если свободное государство в значительной мере являлось продуктом общества, то деспотическое зачастую само выступало, как его творец. В свободном государстве власть воспринималась как дело рук граждан, которые создавали и упорядочивали ее в своих интересах, в деспотии, наоборот, власть сама в собственных интересах упорядочивала и регулировала жизнь подданных.

Основанием, raison d’etre деспотического режима, как правило, была реализация целей, поставленных при его создании. Еще Ш. Монтескье подчеркивал, что в деспотических государствах регулирующую роль вместо основных законов играет религия, совокупность идеологических и морально-нравственных принципов, призванных упорядочить жизнь общества. Не случайно, что почти все восточные деспотии были по сути теократическими, идеологизированными государствами. Власть имущие выступали в них одновременно как правители, жрецы и наставники. Говоря о Китае, великий русский философ В. С. Соловьев отмечал, что все чиновники там по самой должности являлись народными- учителями и проповедниками. «Всякий начальник,— писал Соловьев,— высший и низший есть ео ipso и религиозный глава народа в пределах своей юрисдикции».

Вследствие этого в деспотиях Востока этика и мораль практически не отделялись от государственного закона. Здесь не существовало различия между областью веры и областью дела. Религиозный идеал в одинаковой мере диктовал нормы личной, общественной и государственной жизни, отражая сознание некоего высшего надчеловеческого порядка, которому должны были следовать все люди без исключения. Деспотизм без каких-либо различий подчинял сознание и волю людей одной-единственной идее — идее религиозно-государственной «правды», той, которая открывала путь к всеобщему счастью.

Этот религиозно-нравственный идеал лежал в основе всех восточных деспотий. «Прежде чем собирать народы,— поучал Чингис-хан,— надо душой овладеть у них». Надо дать им образ такого общества и такой власти, говорил он, при которой и простому человеку «живется хорошо и сытно». Только ради такой идеи десятки и сотни тысяч людей бывают готовы поступиться естественными побуждениями своей души, жертвовать ими и идти за вождем — отцом и учителем народа; его духовным руководителем. В этом заключается еще одно отличие восточного деспота от монарха. Власть азиатского тирана почти всегда освящалась не только свыше, но и снизу. Деспот воплощал самые сокровенные чаяния подданных, их жадную 11 мечту о сытой и беззаботной жизни (С. 11-12). Эта вечная и неистребимая утопия не только двигала историю, но и поддерживала власть великих завоевателей и тиранов.

Деспотизм стремился изменить природу человека, «рационализировать» общественные отношения и воспитать «новых людей» — носителей религиозно-нравственных ценностей и идеалов, во имя которых создавалось каждое данное деспотическое государство. Каждое из них рисовало картину всеобщего счастья. Но как, спрашивал Б. Н. Чичерин, определить условия, обеспечивающие его? Ведь счастье, говорил он, — это не только потребности физического существования. Это ценности, придающие жизни ее настоящий смысл. Это честь, любовь, деловая активность, религия, искусство, знание. Ясно, говорил он, что судьей собственного счастья может быть только отдельный человек. Власть же, какой бы она ни была, не могла и не может сделать всех людей счастливыми. Если она все же пыталась, исходя из своих религиозно-нравственных критериев, установить, что такое счастье, а тем более навязывать его, то она тут же вставала на путь произвола.

Еще Конфуций любил говорить, что народ не в состоянии понять правильный путь, но его следует заставить идти правильным путем. Из этого проистекает важный признак восточного деспотизма — политика принуждения, а то и террора. Ш. Монтескье подчеркивал, что народы Азии управляются палкой, которая всегда должна была быть прочной и постоянно находиться в руках правителя. С ее помощью поддерживалась атмосфера страха, или террора, выражаясь более современным языком, т. е. организованного и систематического насилия. Его основной задачей было не наказание преступника, а нагнетание страха перед властью. Мандарины и паши, даже простые обыватели и чиновники должны были постоянно ощущать занесенный над ними меч восточного деспотизма. «Страх,— писал Ш. Монтескье,— единственное движущее начало этого образа правления». И если правитель, хотя бы на миг опускал карающий меч, все шло прахом. Режим начинал немедленно распадаться.

Неотъемлемым элементом организованного террора является разветвленная система доносов и шпионажа. Ее довольно ярко охарактеризовал на примере Османской империи XVI в. крупный советский тюрколог В. А. Гордлевский (1876—1956). «То и дело,— писал он,— из городов и деревень приходили в Стамбул доносчики и показывали на соседей, односельчан, хозяев и т. д.». Крестьянин оговорил соседа, слуга донес на своего шейха и получил часть имущества, жена оклеветала мужа. Хозяева кофеен, как правило, состояли на жалованье у тайных дел мастеров. Теоретически султанские указы запрещали аресты без достаточных оснований, ибо это, как прокламировалось, было «противно священному шариату». Но едва дело приобретало политический характер, как все церемонии отбрасывались (С. 12-13). Под пыткой или уговорами вымучивались признания, пускались в ход шантаж, угрозы и т. д.

Во всех деспотиях Востока, страх перед верховной властью, как это ни странно на первый взгляд, сочетался с безграничной верой в ее носителей. Эта парадоксальная, казалось бы, ситуация вполне логично объясняется феноменом «любящего страха», изученным в основных чертах известным русским мыслителем и публицистом К. Н. Леонтьевым (1831 —1891). Подданные, отмечал он, трепещут и веруют одновременно. Они возлагают на носителя верховной власти, будь он самым кровавым и безжалостным тираном, надежду на восстановление попранной справедливости. Тиран в их глазах предстает как грозный защитник народа, карающий зло и произвол, царящие на всех ступенях продажной администрации. Вследствие этого любовь и страх переплетались в некое неразрывное единство. Оно, было органично и весьма характерно для любого деспотического общества. Оно-то и создавало ту внутренне непротиворечивую систему восточного деспотизма, которая была абсолютно несовместима со свободой личности и ее правами.

Эта несовместимость вытекала, прежде всего, из общественного характера собственности, в первую очередь на землю и другие природные ресурсы. Человек, согласно религиозно-нравственным учениям, лежавшим в основе всех восточных деспотий, не мог присваивать себе часть земли, ибо, как утверждалось, земля, вода, воздух и другие ресурсы были дарованы всему человечеству. При этом они совершенно не принимали во внимание ни труд, ни отвагу, ни интеллект, вложенные в открытие и освоение ресурсов, ни даже элементарную необходимость их сохранения и улучшения. Исходя лишь из распределительно-потребительских императивов, они отрицали самую возможность индивидуального присвоения земли и других ресурсов. Вследствие этого ни одно деспотическое государство никогда не признавало за частными лицами право собственности на землю. При всех обстоятельствах оно сохраняло его за собой, хотя бы в форме верховной собственности, практически не отделявшейся от государственного суверенитета. Правитель был «хозяином» всего, что находилось в его власти,— «деспотом» в прямом смысле этого слова. За частными лицами признавались лишь владельческие права, в некоторых случаях — права на мелкую собственность, в основном на жилье и хозяйство, а также на движимое имущество. Но и в этих случаях имущественные права частных лиц не имели четких правовых гарантий и в любой момент могли быть изменены или узурпированы верховной властью. Наконец, в условиях восточного деспотизма ни одно частное лицо не имело хозяйственной свободы. При деспотизме самой характерной чертой экономической структуры был административно-бюрократический контроль над всем народным хозяйством с централизованной редистрибуцией в качестве генерального инструмента этого контроля (С.13-14). Частнохозяйственное начало в этой структуре было подчинено все тому же строгому каждодневному государственному контролю, и потому — вне зависимости от объема и степени развития владельческих прав — оно являлось лишь вторичным, производным и несамостоятельным элементом господствующей структуры. Отсюда явствует, что частный хозяин на Востоке, даже очень богатый и весьма предприимчивый, не чета своему европейскому аналогу, имевшему дело со свободным рынком. Дело не только в инициативе частных лиц как таковых; дело и в самом рынке, на котором они действовали. В отличие от европейского свободного рынка, на котором со времен античности частные лица, защищенные правами и свободами, вступали в открытую конкурентную борьбу, восточный рынок — при всем том, что он был чем-то вроде необходимой для общества кровеносной системы — всегда был не только ограниченным в возможностях, контролируемым властями, но и как бы оскопленным, лишенным внутренних потенций, способных породить новое, свободно рыночное качество. Неудивительно поэтому, что развитие торговли и товарно-денежных отношений не порождало здесь ничего, кроме коррупции и разложения.

В социальном плане структурной основой восточного деспотизма была уравнительность, полное отсутствие или крайне незначительная роль сословных различий, горизонтальных связей вообще. Представления о классическом Востоке как о некоем сословно-классовом обществе неосновательны. Здесь не было классов, во всяком случае в марксистском смысле этого слова. Да и сам К. Маркс, знакомясь с реалиями восточных структур, начиная с классической «азиатской» общины, был вынужден констатировать, что социально-политическая организация на Востоке не имеет ничего общего с той классово-антагонистической системой отношений, которую он стремился вычленить на примере Европы. Показательно, что, анализируя или описывая мимоходом те либо иные реалии Востока, К. Маркс ни разу не употребил для их характеристики столь привычный для его лексикона термин «класс». Очевидно, что на Востоке для него не было классов, хотя неомарксисты и тем более оппоненты марксизма легко вычленяют в этой структуре классы, по крайней мере два: управляющих и управляемых, тех, кого еще III. Монтескье, несколько утрируя ситуацию, называл «нищими, которые грабят, и нищими, которых грабят».

Что касается сословий, то следует заметить, что даже в тех случаях, когда они существовали, их роль была невелика. Она еще более снижалась за счет социальной мобильности, характерной для любого деспотического общества. Лишь в кастовой Индии социальная мобильность была незначительна, и то на первый взгляд, так как выходцы из низших каст нередко оказывались у власти и даже на троне. Самое главное, на Востоке, за исключением, быть может, Японии, не было никакого благородного сословия, хотя бы отдаленно напоминавшего дворянство средневековой Европы (С. 14-15). Ф. Бернье, который в середине XVII в. объехал три крупнейшие деспотии Востока Турция, Иран, Индия), писал, что «у королей здесь нет на службе князей, вельмож, дворян, сыновей из богатых и воспитанных семейств... Государи здешних стран видят вокруг себя только людей, вышедших из ничтожества, рабов, невежд, грубиянов и придворных, выдвинутых на должности из грязи и не имеющих ни воспитания, ни образования. От них всегда почти пахнет разбогатевшими нищими». Следует также отметить, что богатство в деспотическом обществе не являлось конституирующим элементом знатности. Оно само должно было окрашиваться знатностью. Сам феномен знатности, понятие о благородстве и аристократизме, безусловно, существовал в странах Востока. Но он являлся фактом не права, а общественного сознания. В большинстве случаев он связывался с образованностью, чиновностью, родовитостью и в идеале с высоконравственным уровнем, в ряде случаев — с родством или близостью к правящей династии.

Отсутствие дворянства как благородного сословия и подсознательный, морально-оценочный, но официально непризнаваемый статус аристократии означали формальное равенство людей практически поголовное рабство. Все люди равны, писал Ш. Монтескье, все люди рабы. При выдвижении руководствовались, говоря словами А. Смита, «сомнительным признаком личных заслуг или достоинств». Не было никаких очевидных бесспорных критериев. Каждый мог в зависимости от способностей, амбиций и благоприятных обстоятельств (в разных странах это конкретно проявлялось по-разному: играли роль образование, военные доблести, талант бюрократа, не говоря же об интригах, кумовстве, коррупции и т. п.) занять со временем достаточно высокую социально-политическую позицию. Происхождение для деспотической власти действительно не имело никакого значения. Важны были личные доблести и заслуги, умение доказать свои способности, знания, и потому пригодность для службы системе, преданность власть имущим и готовность безоговорочно служить стоящему над тобой начальнику — вот что открывало путь наверх.

Вследствие этого во всех восточных деспотиях правящий класс был открытой социальной категорией. «Это, — писал О. И. Сенковский (1800—1859), — те же простолюдины, только с привилегией на время». Их социальный статус и богатство являлись производными от власти. Решающее значение имело обладание полномочиями. Причем на начальных тапах деспотического режима богатство вообще не играло никакой роли. Дифференцирующее значение имели лишь власть и женщины, которые «в деспотическом государстве,— по замечанию Ш. Монтескье,— роскоши не вносят, но сами становятся там предметом роскоши». В дальнейшем богатство приобретало дифференцирующую роль (С. 15-16). Но в отличие от Запада, где оно приобреталось в форме ренты, прибыли или процента, на Востоке оно аккумулировалось либо на основе централизованной редистрибуции, либо — больше всего — путем неформальной и потому ничем не ограниченной апроприации (взятки, хищения и т. п.). Последнее вытекало не из права собственности, а из права распоряжения и зависело от места, которое начальствующее лицо занимало в служебной иерархии.

Политически основу восточного деспотизма составляло абсолютное господство аппарата государственной власти. Все начальствующие лица зависели от правителя. Здесь не было и не могло быть ни действенного конституционного контроля, ни контроля со стороны общественных сил. Идеальная деспотия состояла только из чиновников и подчиненной им безмолвной толпы. Ни одно лицо, ни богатые, ни бедные, ни знать, ни простолюдины не имели здесь никаких гарантий от посягательств власти. У них не было ни прав, ни возможностей отстаивать свою личную или имущественную неприкосновенность. Именно это и составляло суть всей системы политического произвола, выражавшейся прежде всего во всемогуществе власти, в невозможности быть вне ее, хотя, разумеется, степень подчиненности (количество тех, кто может тобой повелевать, и тех, кем ты сам можешь повелевать) могла быть различной.

Было бы совершенно неправильно представлять систему восточного деспотизма лишь как ничем не обузданные проявления личного самодурства или нарушение законности. Наоборот, хотя система всячески способствовала подобного рода проявлению личности, в целом она базировалась на довольно строгом и обязательном для всех общем законе. Он представлял собой совокупность социально-этических, религиозно-мировоззренческих и институционных норм, прокламировавших изначальные ценности режима. Никто не мог поступать вопреки этому закону. Всякий законопослушный подданный был обязан следовать указаниям стоящего над ним начальника, являющегося ех оfficio исполнителем закона. Без его ведома нельзя было сделать ни одного лишнего шага, за исключением выполнения обычных трудовых, бытовых и некоторых иных функций, как правило четко очерченных нормами того же общего закона. Любой необычный шаг требовал дополнительных санкций со стороны начальства и в большинстве случаев взятки.

От чиновников требовалось только повиновение. Личная инициатива и ответственность полностью исключались. «Каждое лицо, на каждой ступени иерархии,— писал Б. Н. Чичерин, — является колесом громадной машины, подавляющей в нем всякую самодеятельность, но развивающей в высшей мере властолюбие книзу и угодливость кверху». Во все времена эта машина работала на принципах бездумного исполнительства, сочетавшего страх перед начальством со стремлением выслужиться. «Рутина и формализм,— продолжал Б. Н. Чичерин, — охватывают все; официальная ложь властвует безгранично (С16-17). В донесениях все гладко и хорошо, но это не имеет ничего общего с действительностью. Не делать дела, а отписываться, не приносить пользу, а угодить начальству, а когда можно, и его обмануть — на этом сосредоточены все помыслы. Для этого не нужно способностей, достаточны трудолюбие и гибкость». Должностные лица восточной деспотии полностью обесчеловечивались. Еще Ш. Монтескье говорил, что в деспотическом государстве бесполезно «приводить в свое извинение чувства, внушаемые природой, уважение к отцу, любовь к своим детям и своим женам, законы чести, состояние здоровья». Ничто не имело значения, кроме беспрекословного исполнения приказа. Для всех деспотий Востока была характерна крайняя функционализация человека. Должностные лица нередко поступали вопреки собственной воле. Выполняя заданные функции, они больше всего боялись проявить свою индивидуальность. Отсутствие явного и четко выраженного личного мнения являлось законом, в крайнем случае — признаком хорошего тона. При дворе Великого Могола Ф. Бернье не встретил ни одного сановника, который не щегольнул бы перед ним персидским стихом:

Если шах скажет днем:

«Наступила ночь»,—

«Вижу месяц и звезды!» —

кричи во всю мочь».

Государственная машина восточного деспотизма была полностью обезличена, политика — деперсонализирована. Большинство решений имели анонимный или коллегиальный характер. Здесь, писал Ш. Монтескье, можно управлять «одним лишь именем государя». Реальная власть принадлежала не ему, а его символу. Сам он, как и вся нижестоящая иерархия, был пленником системы. По собственной воле он не мог ни изменять, ни отменять изначально установленные истины, особенно религиозно-нравственные и институционные нормы. Неудивительно, что все школы деспотизма — от конфуцианства в Китае до фольклора пуэбло в Америке, как заметил К. Виттфогель,— предусматривали право «народа» на восстание. В XVI—XVII вв. из 15 османских султанов шесть были низложены по обвинению в нарушении шариата, двое из них — казнены.

Система сама браковала свой персонал. Выживали, как уже отмечалось, наиболее пригодные и приспособленные. Они выявлялись в ходе непрерывного естественного отбора, который происходил на всех ступенях служебной иерархии. Правящий класс был ареной жестокой и бескомпромиссной борьбы, как правило за личное влияние, за ключевые и доходные должности. В деспотических государствах никогда не было открытой конкуренции партий, идей или талантов. Преобладало соперничество кланов, основанных на кровнородственных, земляческих и клиентно-патронажных отношениях (С. 17-18). Ставкой были власть, престиж и деньги. Проигрыш означал не временное поражение, а гибель. Терялось все: и жизнь, и честь, и имущество.

Наконец, характерной чертой политической системы восточного деспотизма было существование на низовом уровне автономных и большей частью самоуправляемых коллективов. Это были сельские общины, цеховые организации, касты, секты и другие корпорации, как правило религиозно-производственного характера. По своей природе им соответствовала родо-племенная организация кочевых или полукочевых народов, и она легко вписывалась в общую структуру восточнодеспотического общества. Многие из этих коллективов имели формально-демократический характер с выборностью должностных лиц. Это была та beggar’s democraty, по выражению К. Виттфогеля, та демократия стадного коллектива, которая составляла прочную основу восточного деспотизма. Старейшины и руководители этих коллективов выступали как связующее звено между государственным аппаратом и основной массой населения. Именно в рамках этих коллективов определялись место и возможна каждого человека; вне их жизнь индивида была невозможна. Он становился изгоем, был обречен на гибель пли прозябание.

На этом сочетании корпоративной автономности низовых коллективов и цементирующей их государственности зиждилась достаточно цельная и стабильная система восточнодеспотической власти. В социально-психологическом плане она была вполне приемлема для большинства населения. Она представляла для него привычный и достаточно комфортный стиль жизни. Как это ни парадоксально, подданные восточных правителей не мыслили себя вне этого извечного и, как им представлялось, вполне справедливого порядка вещей. Они отнюдь не стремились к «свободе» и «самостоятельности индивида», во всяком случае, в том смысле, какой вкладывался в эти понятия на Западе. Н. А. Бердяев как-то заметил, что среднему человеку, человеку массы, свобода как таковая была не нужна. Во все времена она была аристократична. Человек же массы, ориентированный на конформистское сознание, в ней не нуждался. Внутренне он был рабом, подданным, во всех жизненных ситуациях полагавшимся на привычные нормы и стереотипы.

Хотелось бы, однако, подчеркнуть, что господство рабской психологии отнюдь не означало, что люди массы легко мирились с любым и всяческим произволом. Напротив, на базовом уровне, т. е. там, где низовой аппарат государственной власти непосредственно соприкасался с народом, существовали, как уже отмечалось, достаточно строгие принципы нормативного повседневного бытия, санкционированные вековыми обычаями и законом. Жесткость этих норм, как правило, никем не ощущалась. Норма есть норма, особенно если ты рожден в системе этих норм и ни с какой иной просто не знаком. И реализация нормы со всей ее жесткостью воспринималась людьми массы 18 как дело весьма полезное для всех и для каждого: все знают, что можно и чего нельзя (С. 18-19). Более того, нормативный порядок в этих рамках обычно поддерживался самим населением во главе с его старшими, отвечавшими перед властью за этот порядок. Дело же власти — следить за порядком и вмешиваться лишь тогда, когда чьи-либо действия или поступки выходили за пределы нормы и таким образом становились «беззаконием».

На уровне верхних слоев общества господствовали не менее жесткие нормы. Они были несколько иными, чем внизу, но имели ту же основу: каждый должен был соблюдать важнейшие принципы нормативного поведения. Не нарушая их, оставаясь в пределах нормы, любой начальник имел достаточный простор для любых акций, включая откровенное злоупотребление властью, открытый произвол и т. п. И люди мирились с этим. Более того, они воспринимали это как норму и не мыслили себе ничего иного. В связи с этим интересно напомнить, кик О. И. Сенковский объяснял, почему китайцы и вообще жители Востока не любили европейцев. «Они,— писал он,— встречают более стеснений от европейской честности, обремененной законными формальностями, чем от мандаринского сговорчивого лихоимства».

Наконец, следует отметить, что все серьезные нарушения в привычной структуре, приводившие к кризисам, были связаны, прежде всего, с нарушениями нормы. Они могли происходить в сфере экономики (например, присвоение крестьянской земли богачами), в области торговли и ремесла (чрезмерный чиновника в городе), идеологии (появление новых течений или сект в рамках господствующей религии и тем более появление набирающей силу новой), а также в политике (ослабление дисциплины, нарушение административного поведения при слабом правителе). В любом случае нарушение привычной нормы приводило к кризисным явлениям, подчас к массовым выступлениям и широким народным движениям под самыми разными лозунгами. Но не следует обольщаться звучанием лозунгов, а тем более приписывать поднявшимся массам того, о чем они обычно и не помышляли (мы имеем прежде всего ввиду некогда широко ходивший в нашей историографии тезис об «освободительном» характере народных «антифеодальных» движений). История убедительно свидетельствует о том, что зной мечтой выбитых из колеи людей было вернуть утраченную норму, ликвидировать ситуацию дискомфорта, вызванную нарушением привычных социальных, культурных и религиозных ценностей.

Следует также подчеркнуть, что в моменты острых внутренних кризисов или внешних катаклизмов, включая завоевания, нашествия кочевников, смену династий и господствующих этносов, система, безусловно, испытывала определенный дискомфорт, но никогда не оказывалась на грани крушения. После кризиса она легко восстанавливалась. Причем ее регенерация была естественной, как бы само собой разумеющейся (С. 19-20). Изменения бывали лишь в мелочах, когда как основа оставалась инвариантной. Это происходило потому, что реальных альтернатив, по существу, не было. Отсюда вывод: устойчивость политической структуры была и является надежной основой восточного деспотизма как генеральной системы бытия, как господствующего стиля в жизни на Востоке (С. 20).

Похожие:

Иванов Н. А., Васильев Л. С. Введение феномен восточного деспотизма: структура управления и власти iconИванов Н. А., Васильев Л. С. Введение феномен восточного деспотизма: структура управления и власти
Эти и связанные с ними вопросы интересовали людей и в древности, и в годы средневековья, и в новое и новейшее время. И, как это ни...
Иванов Н. А., Васильев Л. С. Введение феномен восточного деспотизма: структура управления и власти iconЛ. С. Васильев традиционный восток и марксистский социализм феномен восточного деспотизма: структура управления и власти. – М.: «Вост лит.»
Краткая характеристика Марксом азиатского способа производства оказалась идеальным теоретическим описанием того реального социализма,...
Иванов Н. А., Васильев Л. С. Введение феномен восточного деспотизма: структура управления и власти iconОрганизационная структура и структура управления предприятием
Построение структур управления предприятием – это важная составная часть общей функции управления – организовывания, содержание которой...
Иванов Н. А., Васильев Л. С. Введение феномен восточного деспотизма: структура управления и власти iconВопрос 2 основные принципы организации системы гос и мун управления
Система управления разделена вертикально и горизонтально. Вертикальное разделение – это разделение на уровни власти, а горизонтальное...
Иванов Н. А., Васильев Л. С. Введение феномен восточного деспотизма: структура управления и власти iconСистема управления фабрикой
Организационная структура аппарата управления предприятием это совокупность управленческих звеньев, обеспечивающих выполнение задач...
Иванов Н. А., Васильев Л. С. Введение феномен восточного деспотизма: структура управления и власти iconЛекция система управления персоналом сущность, структура и основные принципы функционирования системы управления персоналом. Методы управления персоналом
Сущность, структура и основные принципы функционирования системы управления персоналом. Методы управления персоналом. Основные элементы...
Иванов Н. А., Васильев Л. С. Введение феномен восточного деспотизма: структура управления и власти iconПроектная практика. Памятка. Структура и содержание отчета по проектной практике
Введение (место прохождения практики, описание видов деятельности организации и ее структура; задания, выполненные за время прохождения...
Иванов Н. А., Васильев Л. С. Введение феномен восточного деспотизма: структура управления и власти iconУчебное пособие для участников торгов на мировых биржах Содержание введение 7
Охватывают вас во время игры, чтобы убедиться в логической обоснованности ваших решений. Вам нужна такая структура управления капиталом,...
Иванов Н. А., Васильев Л. С. Введение феномен восточного деспотизма: структура управления и власти iconПеречень вопросов по предмету типус для 11 семестра
Способы управления движением судна. Структура и состав системы управления движением
Иванов Н. А., Васильев Л. С. Введение феномен восточного деспотизма: структура управления и власти iconЛекция по дисциплине: «Социология» Тема 10. Власть в системе социальных отношений
Философы говорят о власти объективных законов, экономисты о власти экономической, политологи о власти полити­ческой, психологи о...
Иванов Н. А., Васильев Л. С. Введение феномен восточного деспотизма: структура управления и власти iconПроизводственная структура организации (предприятия) производственная структура организации (предприятия) и ее элементы
Современное предприятие включает в себя комплекс производственных подразделений: цехов, участков, органов управления и организаций...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Документы


При копировании материала укажите ссылку ©ignorik.ru 2015

контакты
Документы