Матфей 7: 13-14 icon

Матфей 7: 13-14


НазваниеМатфей 7: 13-14
страница1/11
Размер0.71 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Входите тесными вратами,

потому что широки врата и пространен путь,

ведущие в погибель, и многие идут ими;

потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь,

и немногие находят их

Матфей 7:13-14

Выхожу из себя - Falling Away From Me

Это произошло в 2008 году, я был в туре и заселялся в Лондоне в отель, в котором мы с группой обычно останавливалась. Когда меня зарегистрировали, портье проводил меня в номер, о котором я не вспоминал уже много лет. В ту самую секунду, когда портье открыл дверь, воспоминания об одной ужасной ночи вновь нахлынули на меня. Я уже останавливался в этом номере раньше. До этого момента я помнил лишь немногое из того, что случилось в ту судьбоносную ночь, а теперь я не могу избавиться от видений, произошедшего. Они прочно засели в моем сознании. У меня было что-то вроде флешбэка…Я напал на Дину в этой самой комнате. Портье увидел, что что-то не так. Он решил, что мне не понравилась комната. С комнатой всё было в порядке. Мысли о том, кем я был раньше, вот что беспокоило меня. Тот вечер в Лондоне несколько лет назад начинался, как и любой другой обычный вечер. Я встретился с парнями в ресторане Nobu при гостинице, в которой мы остановились на время европейского тура. Мы сидели за большим круглым столом, пили пиво и сакэ, в общем напивались. Дина в тот вечер выпила одну, может две бутылки пива, она знала, что я не хотел бы, чтобы она пила также много как мы. Вечер продолжался, я заметил, что один парень за нашим столом сел слишком близко к Дине. Большую часть вечера он шептал ей что-то на ухо, она в ответ соблазнительно смеялась. Я решил, что она с ним флиртует. В этот момент мне всё стало ясно. Я был уже очень сильно пьян, так что мои мысли путались, перед глазами всё поплыло. Может из-за того, что я был пьян, я стал слишком подозрительным? Но тогда я увидел, как этот парень поцеловал Дину в щёку. «Мы идём спать», – сказал я, схватил её за руку, чтобы вытащить из-за стола. «Сейчас же!» – во мне закипала ярость. Дина даже не догадывалась, что меня так взбесило. Я ничего ей не ответил, когда она просила меня объяснить, что происходит. В таких ситуациях я всегда молчал. Когда мы поднялись в номер, я набросился на неё, таскал по всей комнате как тряпичную куклу, орал на неё, называл её шлюхой. Я загнал Дину в ванную комнату, я толкнул её так сильно, что она упала в ванну. Она кричала и плакала, хотела знать, что же она сделала такого, что привело меня в такую ярость. Я продолжал говорить ей, чтобы она заткнулась. Я не хотел слышать ни плача, ни оправданий. Когда я остановился, она лежала на полу ванной. Я поднялся на ноги, и когда я это сделал, ей каким-то образом удалось вытолкнуть меня из ванной и запереться внутри. Я заорал: «Я ухожу!» Я претворился, что выхожу из номера, хлопнул дверью, но никуда не ушёл. Из ванной, где она заперлась, не доносилось ни звука. Может она потеряла сознание, а может просто боялась шуметь. Я решил выбить дверь, как это обычно делают в кино. Это было ошибкой. Дверь была очень прочной. Всё чего я этим добился – раздробленное плечо — но я был слишком пьян, чтобы чувствовать боль. В конце концов, мне это надоело. Я был устрашающе спокоен, когда сказал Дине, что на самом деле ухожу. Но я снова никуда не ушёл. Я отполз от двери, и как охотник терпеливо ждет свою жертву, я стал ждать момента, когда она откроет дверь. Около двадцати минут прошло, прежде чем я услышал первые звуки, доносящиеся оттуда. Я видел тень её ног под дверью ванной. Я услышал, как Дина отпирает защелку. Бум! Вот тот момент, которого я ждал. Когда она открыла дверь, я бросился в ванную, схватил Дину и швырнул её на кровать. Я толкал и бил её, пока она не смогла больше сопротивляться. Тогда одной рукой я взял подушку и плотно прижал к её лицу, второй рукой я схватил её за шею и начал душить. Её тело билось в конвульсиях. Она была беспомощна и напугана. Какая-то непонятная сила взяла надо мной контроль, я даже не понимал, что я делаю. Когда она перестала двигаться, я вдруг понял, что произошло. «О, Господи!» – подумал я, – «Я убил её». Я отдёрнул руку и отшатнулся в сторону. Она заплакала. Я вздохнул с облегчением, она жива. Но я? Часть меня явно умерла, раз я совершил такое по отношению к той, которую вроде как люблю. Как я до этого дошёл? Читайте дальше.

^ Правила Прежнего Филди

Я был экспертом по выпивке, курению дури, глотанию таблеток, всяческим ругательствам, грубостям и вечеринкам без тормозов. Но нельзя преуспеть в чём-то без должной практики. Со временем я разработал свой собственный свод извращенных правил:

1. Долой моральные принципы.

2. Отвечать за свои поступки необязательно.

3. Никакой поступок не считается неправильным или аморальным.

4. Ничто не считается выходящим за рамки дозволенного

5. Отсутствие веры в высшие силы.

6. Весь мир вращается вокруг меня.

7. Чем больше женщин, наркоты и бухла, тем лучше.

Это – правила Прежнего Филди. Правила, следование которым ведёт к саморазрушению. Я был рок-звездой и жил как рок-звезда. Такой образ жизни, наполненный удовлетворением моих чрезмерных желаний, превратил меня в самодовольного, мерзкого слетевшего с катушек придурка.

Глава 1. Все в семье - All In The Family


Уже три года я не пью и не употребляю наркотики. Теперь я не ругаюсь с женой. Теперь я ей не изменяю. Теперь я не наедаюсь на ночь. Теперь мне не нужно пытаться запомнить все свои поступки, потому что я больше не лгу. Теперь я с радостью возвращаюсь домой. Теперь я не откладываю в долгий ящик свои мечты. Теперь по утрам я не чувствую себя больным и разбитым. Теперь я не делаю покупки, о которых потом жалею. Теперь... я не отвергаю, ту благословенную жизнь, которая ждала меня.


Это сообщение я разослал своим друзьям и знакомым вскоре после смерти моего отца в 2005 году. Его смерть стала для меня тем самым «тревожным звонком», я понял, если я не изменю свою жизнь, я тоже вскоре умру.


К тому моменту как он заболел, он уже был «святошей», истинно верящим в Иисуса. Но он никогда не осуждал мой образ жизни, несмотря на то, что он знал, как я далек от пути истинного. Последние двадцать лет я глотал таблетки, пил пиво, курил траву и устраивал дома отвязные вечеринки. Я жил так, как мне казалось, подобает жить рок-звезде. Папа часто приходил в гости, мы вместе тусовались, но он никогда не критиковал и не осуждал моих действий. Вы бы и не догадалось, что он был религиозен, он любил веселиться и тусить, и он мог это делать, оставаясь совершенно трезвым. Конечно, он не всегда был таким, поэтому я всегда считал, что суть веселья в том, чтобы быть пьяным или под кайфом. Я не понимал, что стою на пути саморазрушения.


Задолго до того, как я родился, мой отец занимался музыкой. Он играл в группе «Реджи и Алекс», «Реджи» –так звали папу. Это была самая крутая группа в округе, они выступали на лучших площадках по всей Южной Калифорнии. Он играл на гитаре, басовых бочках, клавишных и пел, Алекс играл на ударных. Отец был очень талантливым музыкантом.


Буквально с момента моего рождения у нас с ним была общая страсть — музыка. Я родился в Лос-Анджелесе в 1969 году. В те дни мама повсюду ездила с группой. Но ближе к концу беременности ей стало тяжело переносить все трудности жизни в разъездах, так что она осталась дома в ожидании большого события. Второго ноября, когда я родился, все музыканты, которые были в Лос-Анджелесе и знали моего отца, пришли в больницу, чтобы поздравить их с рождением единственного сына.


Шесть недель спустя наша семья вновь отправилась в дорогу, в навороченном папином фургончике, так что «Реджи и Алекс» смогли завершить турне. Нашей первой остановкой был Аспен. Пока группа выступала, я спал за сценой, в своей кроватке. Но турне длилось не долго, родители понимали, что такая жизнь не подходит для того, чтобы растить ребёнка. Когда они решили создать семью, папе пришлось пойти на жертвы, чтобы обеспечить мне хорошую стабильную жизнь.


Мне было три, может четыре года, когда мы переехали в Бейкерсфилд. Наш первый дом находился в гетто, в буквальном смысле этого слова. Из всех людей, живших на нашей улице, мы были единственными белыми. Я отлично помню день, когда мы переехали, я даже не думал, что я «белый», пока не присмотрелся к району, куда мы переехали, ведь там жили в основном черные и латиноамериканцы. Предками моего отца были испанские баски, так что я был довольно смуглым. При желании я мог бы легко сойти за мексиканца.


Внешностью я пошел в папу. Он был настолько смуглым, что выглядел наполовину черным, наполовину мексиканцем. У него были кудрявые черные волосы, так что ему приходилось выпрямлять их, чтобы они казались длиннее. Когда он не укладывал волосы, это больше напоминало прическу в стиле афро. У него были густые, закрученные вверх усы, что делало его ещё больше похожим на латиноамериканца.


Отец был воплощением крутизны 70-х. Он носил рубашки с прикольными узорами, застёгнутыми на все пуговицы и рубашки с воротником нараспашку, ещё он носил эти безумные ботинки на платформе, с молнией сбоку. Он всегда одевался модно, точнее в то, что он считал модным. Я смотрел на него и думал: «Нет, я никогда такое не надену!». Но это было веянием того времени, так что все остальные считали, что он выглядит очень круто.


В тот день, когда мы въехали в новый дом, соседи вышли из своих домов и смотрели на нас так, будто хотели чтобы мы сидели дома и не высовывались. Я проснулся на следующее утро и выглянул в окно своей ванной, что бы проверить, стоят ли там до сих пор эти странные люди. Тогда то, я и заметил, что наш дом и папину новую машину закидали яйцами прошлой ночью. Я был очень напуган. Мне совсем не хотелось там жить. До этого я ещё не сталкивался с расизмом и предвзятым отношением, я был ещё слишком молодым, чтобы понять, почему вдруг кто-то решил навредить нам.


Когда папа проснулся в то утро, он сказал мне чтобы я пошел погулять и подружился с кем-нибудь из местных детей, но я не хотел общаться ни с кем из того района. Я был серьёзно настроен, вообще не выходить из дома. Я был очень стеснительным ребёнком, мне и без того было нелегко заводить друзей. Меня до смерти пугала мысль о том, что, будучи единственным белым, мне предстоит приспособиться к жизни, в районе, где живут только черные и латиноамериканцы. Папа сказал, что я могу представиться белым или мексиканцем, как мне больше нравиться. Может быть, он пошутил, но в тот момент меня это озадачило. Хоть я и был похож на мексиканца, на самом деле я им не был. Я неохотно принял его совет и сделал так, чтобы меня не побили.


На протяжении всего моего детства, «Реджи и Алекс» продолжали выступать, в основном в Бейкерсфилде. К тому времени, как мне исполнилось восемь или девять лет, папа стал разрешать мне присутствовать на саундчеках, в каких бы клубах они не играли. Я сидел в баре за стойкой, пил колу, в которую была опущена вишенка, и притворялся, что я уже взрослый и пью алкогольный коктейль. Я думал, что это очень круто — сидеть в баре, будто я тоже участник группы.


Я знаю, что большинство детей считают своих отцов самыми крутыми на свете, но я считал своего отца действительно очень крутым, потому, что он играл в группе. Я рос, наблюдая за тем, как он играет, я учился у него, я хотел стать таким же, как он. Группа часто собиралась в нашем гараже, что было вполне характерно для рок-н-рольной тусовки 70-х. Они играли всё от “Cocane” Эрика Клептона до Led Zeppelin. Их музыкальные вкусы повлияли на мои собственные, которые стали такими же разнообразными. Когда я был ребёнком, я всё время слушал музыку, мне нравились все её виды и жанры.


На протяжении почти всей их с отцом совместной жизни моя мама была домохозяйкой. Она была типичной домохозяйкой из пригорода со светлыми волосами, немного наивная с мягким кротким характером. Она была очень худой, носила обтягивающие брюки и огромные солнцезащитные очки, она, безусловно, была намного привлекательнее других мам. Когда я был ребёнком, я совсем не хотел, чтобы моя мама была привлекательной. Я хотел, чтобы она более консервативной, как другие мамы. Может быть, она думала, что должна одеваться как звезда, потому что отец был музыкантом. Было ясно, что она хочет оставаться молодой и привлекательной. Меня и моих сестёр несколько смущало то, как она выглядела, и мы часто просили её одеваться соответственно своему возрасту. Оглядываясь назад, я понимаю, что она была молода и выглядела соответственно, но тогда это казалось, переходящим все границы.


Чтобы подзаработать, мама начала работать няней, иногда за день у нас дома могло побывать 10-15 детей. Всё это началось с того, что она присматривала за детьми участников папиной группы, пока они репетировали.


Одним из этих детей был Джонатан Дэвис, чей отец тогда тоже был в папиной группе. Мамин бизнес быстро рос и всё больше детей оставляли у нас дома в течение дня. Она действительно очень хорошо ладила с детьми. Она любила возиться с детьми, и это был очень выгодный способ подзаработать, не выходя из дома.


У меня три сестры – Кэнди, она на семь лет старше меня и у неё другой отец, Мэнди, она младше меня на семь лет и Робин, она немного младше Мэнди. Наша жизнь была тогда сплошным праздником. В доме всегда было полно народу, все веселились, играла музыка, мы очень хорошо проводили время. «Реджи и Алекс» распались, но отец сохранил право играть музыку группы с другим составом. Их жены и подруги, все проводили время вместе, пока группа репетировала. Я провел бесчисленное количество вечеров, сидя в гараже, слушая, как они играют, внимательно наблюдая. Я грезил наяву, я мечтал о том, чтобы когда-нибудь стать большой рок-звездой. Вот с чего всё это началось.


У папы в гараже был холодильник, который всегда был забит «Будвайзером». Он часто просил меня принести ему баночку пива. Я думал, что это очень круто – тусоваться с группой, приносить им пиво. Со временем я стал отпивать немного из банки, прежде чем отдать её. Отпивая, по глоточку, то здесь, то там, я выпивал гораздо больше, чем следовало двенадцатилетнему мальчику. Я видел, как парни напиваются и думал, что так и должно быть, если ты играешь в группе. Я просто не знал, что может быть как-то иначе, я просто, как любой другой ребёнок, хотел быть как отец. Потом я стал таскать пиво из гаража в свою комнату, пока у меня под кроватью не накопилось около четырех банок. Я пил пиво теплым, пока у меня не начинала кружиться голова, мне это нравилось, так что я и дальше продолжал пить.


Мне нравилось, как я себя чувствую, когда выпью. Прошло совсем немного времени, и я начал потихоньку брать и мамины коктейли. Сейчас я вспоминаю, какими же противными на вкус они были, но от них я пьянел очень сильно и очень быстро. Также для меня не было чем-то необычным пить в одиночестве. Я много раз видел, как моя мама пьёт в одиночестве. Я думал, что это вполне нормально. К сожалению, я был слишком молод, чтобы понять, когда стоит остановиться, я пил пока меня не начинало тошнить. Я отлично помню, как меня однажды тошнило от того, что я выпил слишком много коктейлей. Куски полупереваренных хот-догов, которые я съел за ужином, застревали у меня в глотке. Довольно долго я даже не притрагивался к хот-догам, а к выпивке вернулся буквально на следующий день.


Несмотря на то, что на вечеринках в нашем доме всегда было очень весело, большое количество алкоголя к концу вечера нередко приводило к мелким ссорам между мамой и папой. Нередко у них начинались перебранки, а иногда и настоящие скандалы. Я очень хорошо помню, как однажды вечером, когда мне было девять, я услышал крик мамы. Она звала меня, кричала, что отец хочет её убить.


«Реджи, Реджи! Помоги мне! Он хочет меня убить!» Мне было больно слышать, как моя мама умоляет меня о помощи. Я не хотел слышать эти крики ужаса, но она продолжала звать меня на помощь, и я не мог больше игнорировать её крики . Когда я вошел в гостиную, я увидел, что отец насел на маму и пытается задушить её.


Они орали друг на друга, пока я не заглушил их крик своим: «Отвали от неё!» – я отталкивал отца, моего героя, пока он не отпустил её. После того как я оттолкнул его, он отступил назад, посмотрел прямо на меня, мельком взглянул на лежащую на полу мать, и просто ушел, не сказав ни слова. Я был напуган и растерян. Я начал плакать как только мама заключила меня в свои объятья, кажется, мы просидели так несколько часов. Я долго не мог успокоиться. Несмотря на то, что это наложило на меня серьёзный отпечаток, мы никогда не говорили о том, что произошло той ночью.


У меня была очень сильная сезонная аллергия, когда я был ребенком. У меня всегда были проблемы с дыханием, но они особенно усиливались в определённое время года. Дома меня называли «Скрипун», из-за того, что мои голосовые связки находились в постоянном напряжении, я издавал скрипучие звуки, когда разговаривал. Однажды ночью, через некоторое время после инцидента, произошедшего между мамой и папой, я заметил, что мне стало необычно тяжело дышать. Несмотря на то, что я страдал от хронической аллергии, я никогда не жаловался. Но именно этой ночью моё дыхание стало очень неглубоким, мне не хватало воздуха. Когда я пришел в спальню к родителям, чтобы сказать, что что-то не так, отец пропустил мои слова мимо ушей и велел мне вернуться в постель. К счастью, мама поняла, что обычно я не жалуюсь и через минуту пришла, чтобы меня проведать. Тогда она и поняла, что что-то действительно не в порядке. Она тут же отвезла меня в больницу, где врач сказал ей, что у меня тяжелая форма пневмонии (воспаления легких – прим.переводчика). Мне сказали, что мои легкие заполнены жидкостью, если немедленно не приступить к лечению инфекции, я могу умереть. Врач настоял на срочной госпитализации. Следующие две недели я провел в больнице.


Пока я был там, двух моих младших сестёр привезли в ту же больницу. Они залезли в аптечку, и съели целую упаковку витаминов, у них были сильные боли в животе из-за передозировки.


Хотя в тот момент я не знал об этом, у моих родителей не было медицинской страховки. Пребывание трех детей в больнице в одно и то же время, чуть не привело мою семью к банкротству. Отцу пришлось продать наш дом и заняться чисткой ковров, чтобы получать деньги помимо тех, что он зарабатывал, играя в группе. У отца был друг, который помог ему начать собственный бизнес, профинансировав покупку первого грузовика. Когда компания начала приносить доход, он смог купить другой дом, который находился рядом с местной железной дорогой. Весь дом сотрясался, когда мимо проезжал поезд.


Отец был целый день занят на работе. Иногда, когда я мог, я приходил, чтобы помочь, перенять его знания о ведении дел и другие его привычки. Он всегда обращал внимание на молодых девушек, когда ездил на своем грузовике. Он отпускал комментарии по поводу их тел и тому подобное. Его высказывания были довольно сальными, но я как-то не задумывался об этом. Он просто был моим папой. Он мог заговорить с девушкой, но они начинали смущаться, садились в свои машины, заигрывая с ним. Он говорил: «Давай-ка попробуем её завалить», но я был слишком молод, чтобы что-то ему ответить.


Я все думал: «А как же мама?»


Я знал, что то, что он делает неправильно, но мне казалось, что это не более чем безобидный флирт, так что я просто смирился с этим. Мне так нравилось проводить время с папой, что я не видел в его поведении особых проблем. Тогда я ещё не знал, как сильно его неуважительное отношение к женщинам повлияет в будущем на мои собственные отношения.


Мои родители часто говорили, что любят друг друга, но весь смех, всё, то время, которое мы так хорошо проводили вместе, всё это утонуло в разговорах на повышенных тонах, ссорах, скандалах, кажется незадолго до того, как я стал напиваться каждый вечер. Посреди, их жарких споров что-нибудь всегда оказывалось в воздухе. Я помню, как однажды мама стала швырять в отца тарелки. Он уклонялся, и они разбивались об наш старый холодильник. Ссоры вначале всегда напоминали игру, веселую забаву, превращаясь затем в нечто жестокое и совершенно омерзительное. Я сидел и наблюдал за тем, как развиваются события (некоторые вещи происходят именно так, как и должны происходить), и думал: «Это просто безумие».


Насилие в нашем доме всегда начиналось вечером. Иногда отец кидал еду маме прямо в лицо, будто в этом было что-то смешное, иногда они переходили к применению силы, начинали в шутку толкать друг друга, пока это не превращалось в настоящую драку. Ссоры не всегда происходили между мамой и папой. Однажды отец указал на точку на столе и сказал посмотреть на неё. Когда я наклонился, он сказал: «Посмотри поближе». Я совсем немного приблизился к столу, когда почувствовал огромную руку отца у себя на затылке, он вдавил мое лицо в объедки, ломая мне нос. Я не хотел, чтобы отец знал, какую боль я испытал, но мне действительно было очень больно. Так как я был в замешательстве и ничего не сказал, я не обратился из-за этого в больницу.


Такое поведение отца ставило меня в тупик, ведь днем он был таким классным. Я не думаю, что отец знал, как много боли он причинял, когда не управлял собой. Когда выпиваешь слишком много, твоё восприятие искажается, и то, что тебе кажется забавным,

может ранить других людей. Только когда я стал намного старше, я понял, что именно алкоголь вызывал в нем неконтролируемую ярость.


Оглядываясь назад, я понимаю, что я был таким тихим ребёнком ещё и потому, что рос в доме полном постоянно пререкающимися женщинами. Я всегда чувствовал себя неловко, когда мои сестры начинали ссориться друг с другом или с мамой. Между мамой и Кэнди иногда возникали весьма ожесточенные споры. Иногда и они доходили до рукоприкладства, они дрались и даже вырывали друг другу волосы. Из-за их постоянных ссор, когда я был подростком, я был благодарен поезду, который проезжал мимо моего окна каждые десять минут, за то, что он заглушал их крики. Проезжающий поезд шумел достаточно громко, чтобы заглушить все звуки в нашем доме, которые я не хотел слышать.


Чем старше я становился, тем больше я понимал, что в этом доме не будет покоя. Да, я не знал покоя, когда жил в доме родителей, но я не могу сказать, что там вообще не было любви. К сожалению, насилия между нами было гораздо больше, чем теплоты и симпатии. Я и мои сёстры просто пытались выжить в изменчивой атмосфере нашего дома.


Как единственному сыну мама разрешала мне практически всё. Нужно было только обнять её, сделать щенячьи глазки и я получал всё, что хотел. А я знал, как её умаслить. По сей день ей бывает трудно отказать мне в чем-либо, если я пущу в ход старые трюки.


Когда мне было двенадцать, я увлёкся мотоциклами, особенно мотокроссом и гонками на треке. Мама поддержала мою страсть, несмотря на то, что считала это занятие опасным. Я садился на мотоцикл и гонял до самого вечера, отчасти, потому что, мне нравилось ездить, отчасти, потому что, мне не хотелось быть в центре начинающегося дома насилия.


Рик Девис и мой отец тоже любили прокатиться на выходных, так что иногда мы ездили вместе. Вот чем семьи вроде нашей занимались в Бейкерсфилде на выходных – катались на мотоциклах. Однажды к нам присоединился Джонатан. Он был довольно хилым ребёнком, в то время как я постепенно становился хулиганом и задирой. Когда Джон был помоложе, он был немного занудным. Он носил короткую стрижку, длинной оставалась только распушенная челка. Его занудство всё же имело определенные границы, он часто носил футболки Marshall, у него был врожденный рок-н-рольный стиль. Несмотря на то, что в детстве мы не были друзьями, мы были вынуждены проводить время вместе. Я был настолько вредным, что часто только и делал, что подкалывал Джона.


Однажды мы с Джоном пытались подняться по крутому склону на холм на наших трехколёсных мотоциклах.


Я начал дразнить его, говоря: «Давай-ка поднимись на холм».


Он был очень напуган.


Как только он показал свою слабость, я сразу же ухватился за возможность поиздеваться над ним.


«Ты – девчонка» - сказал я. «Поднимись на холм, ты, трус». Он не двигался с места, так что я вскочил на свой мотоцикл, нажал на газ и «случайно» переехал его. Мне было всё равно. Я просто продолжал ехать, пока не добрался до вершины холма. Я врезался в него не специально, но я не могу сказать, что это была чистая случайность. Я был совершенно равнодушен, я ни разу не обернулся, после того как понял, что произошло. Всё чего я хотел это добраться до вершины. Несмотря на то, что он не пострадал (если не считать его гордость), он так и не смог оправиться от этой травмы. Он до сих пор, время от времени, напоминает мне об этом случае. Так что… Джон, если ты читаешь это, я готов в любой момент лечь на землю, чтобы ты мог переехать меня на трехколёсном мотоцикле, чтобы мы были в расчете! (Позвольте также сказать: если вы думаете, что переехать своего друга это круто, подумайте ещё раз. Я был молодой и глупый так что не пытайтесь повторить это дома.)


Я стал преуспевать в мотоспорте, участвовал в соревнованиях по всей Калифорнии. Я обожал скорость. Я абсолютно ничего не боялся. Мой старый мотоцикл был уже недостаточно быстрым, так что я, наконец, получил мотоцикл своей мечты… новенький Kawasaki KX80. Он был темно-зелёным и настолько быстрым, что с ним не мог сравниться ни один мотоцикл в округе. Ни у кого не было такого мотоцикла, я считал себя самым крутым. На прямых участках, я мог обогнать и побить любого. Я хотел пойти в профи, и этот мотоцикл был моим билетом.


Позже у двух моих друзей, Джено и Троя, появились такие же мотоциклы. Я думал, это будет круто - иметь одинаковые байки, пока не понял, что они ездят куда лучше меня. Ведь до этого момента у меня был самый быстрый мотоцикл, и я выигрывал все гонки, несмотря на то, что был не так опытен, как они. Однажды мы втроем выехали на трассу, и, хотя мы были на одинаковых мотоциклах, мне пришлось просто глотать пыль. Вообще-то, я так лажал, что мог только стараться быть с ними в одном круге!


В тот день я осознал, что в мире всегда найдутся люди лучше меня, и мне не быть среди них, потому что я недостаточно тренировался. Я днями думал об этом, пока не оказалось, что по-настоящему я хочу стать рок-звездой, а мотоциклы - просто хобби. Так что я начал учиться играть на гитаре и занимался часами, изучая аккорды и рифы. Отец показал мне основы, и я знал, что делаю, но не принимал это всерьез.


Что действительно побудило меня серьезно заняться гитарой - так это последняя поездка на мотоцикле. Мы со старшей сестрой, Кэнди, поехали покататься. Я не хотел одевать шлем, но она настаивала, и, в конце концов, я сдался. И хорошо, что сделал это, так как вылетел с дороги. Мотоцикл ударился об ограждение, меня выбросило из-за руля прямо под переднее колесо, и протащило несколько метров, пока мотоцикл не остановился. В результате, у меня оказалась сломаной рука, и раздробило мизинец на левой руке, который так распух, что стал похож на большой палец ноги! Слава Богу, сестра упросила меня надеть шлем - на нем остались глубокие вмятины, и без него я мог бы погибнуть.


Рука была травмирована сильно, так что я переживал, смогу ли дальше играть на гитаре. Еще помню, что кричал от боли, и боялся, что меня изуродовало, и я не буду нравиться девушкам. Я не мог успокоиться, и поклялся, что никогда не сяду на мотоцикл, если Бог исцелит меня.


Полное выздоровление заняло около года. Это время я провел, сконцентрировавшись на попытках восстановить руку, играя на гитаре по многу часов в день. Я просто не расставался с ней. Отец научил меня играть и разбираться в любой музыке - от классической до классического рока. Было очень тяжело, но я заставлял себя делать все это, потому что знал, быть музыкантом - это моя жизнь.


Я часто просил отца показать мне, как играть ту или иную песню, неважно, знал он ее или нет. У него был абсолютный слух, так что он мог просто сесть и сыграть, что бы я ни просил, просто слушая песню. Мне в то время нравились Queensrÿche, и отец каким-то чудом мог сыграть любую из их песен на слух. Он был талантлив.


Я знал, что хочу играть в группе, уже когда начал учиться в Комптонской младшей средней школе. Кроме меня, музыкантами в школе были двое парней, Брайан "Хэд" Уэлч, которого прозвали так из-за большой головы, и Джеймс "Манки" Шаффер, получивший это прозвище несколькими годами позже благодаря своим ногам (он мог хватать вещи пальцами на ногах!). Мы быстро подружились. Нас полностью увлек металл, такие группы, как Dio и Iron Maiden. У Хэда были короткие волосы, которые он отчаянно хотел отрастить. Мы носили облегающие джинсы с банданами, завязанными на ногах, и кожанные жилеты, чтобы быть похожими на музыкантов.


Уже тогда, будучи молодыми, парни были хорошими гитаристами и играли намного лучше меня. Это давило на меня, и, если я собирался быть так же хорош, как они, мне нужно было продолжать учиться. Я делал все, что мог, но, видимо, недостаточно хорошо. Гитара просто не для меня.


В отличие от меня, Хэд был одарен от природы. Он был удивительным гитаристом, я не встречал никого, кто бы играл, как он. Он играл соло и абсолютно любые великие рок-мелодии. Когда он играл соло Оззи, я смотрел на него с благоговениеим - он делал это так легко, хотя это было не так. Для меня, он был идеальным гитаристом.


Хэд и я говорили обо всем, от музыки до наших отцов.Он рассказал мне о своем отце, который был алкоголиком.Я не знал об этом, но я мог сказать то же самое и о своем папе.


Я часто наведывался домой к Хэду, чтобы оттянуться у него в подвале, где мы крали выпивку его отца. Нашей единственной целью было напиться.


Как-то днем, его отец пришел раньше и засек нас. Мы были пьяными и тупыми, смеялись, шутили, когда его папа вошел в подвал. Отец Хэда вопил на него так, как я никогда не слышал чтобы он вопил. У него было плохое настроение, так и было, но мне никогда не было так страшно как в тот день в подвале Хэда. Нервничая, я неожиданно и неудержимо начал смеяться, когда его отец стал двигаться на нас. Я был пьяным и напуганным. Чем сильнее я пытался сдержать смех, тем хуже становилось. Когда отец перестал кричать на Хэда, он повернулся ко мне, ткнул пальцем прямо в лицо, и произнес: "И ты тоже дурак, Реджи". Хед и я смеялись целый час после того как его отец поднялся наверх. Жизнь была хороша. У меня были крутые друзья, я учился играть музыку, и думал что все достаточно неплохо.


Мой мир вдруг обрушился в первый день в средней школе. Большой автофургон ждал перед нашим домом, когда я придёл из школы. Отец вышел и сказал мне, что мама ушла, и они разводятся. Я знал, что у них был неидеальный брак, но я был шокирован узнав, что все кончено. Я так привык к их жестокости и крикам, мне казалось, что они таким образом любили друг друга. У меня не было настоящего всплеска эмоций. Не было слез или видимых признаков того, что я был расстроен. В то время, я не знал как показать свои чувства, но внутри я разрывался на куски.


Отец продолжал говорить мне, что я буду жить с ним.


Он говорил: "Мы парни... нам мужчинам... нам надо держаться вместе". Мужчины? Мне было всего 14 лет. Когда я спросил о моих сестрах, отец сказал, что они будут жить с матерью, хотя он успокоил меня, что я могу посещать ее, когда захочу.


«Зашибись», – подумал я.


Я сказал отцу, что ему не нужно грустить, и предложил устроить вечеринку. Я привел друзей, отец взял бочонок пива, и мы тусовались в нашем большом пустом доме в ночь, когда мама переехала. Группа отца играла пока он, его и мои друзья, и я просто напивались. Алкоголь был лучшим лекарством для наших разбитых сердец.


Я часто вспоминаю тот день, потому что я впервые почувствовал себя так, словно у меня разбито сердце. Было трудно справиться с теми эмоциями. С того дня я оградил свое сердце от новых ран. Хотя это не было сознательным решением, я никогда не позволял кому-нибудь сблизиться со мной из-за боязни почувствовать такую боль.


Со временем мы с отцом переехали в маленькую квартиру. Теперь я был взрослее, он вернулся к концертной деятельности с группой. Я был сильно одинок. Я мог устраивать вечеринки, когда бы мне ни пожелалось. Отец не был против. Он приходил домой, отыграв концерт, и веселился с нами как один из нас. Он пил и хорошо проводил время с нами.


К этому времени Хэд и я действительно сильно сдружились. В один день он обратился ко мне со словами: "Чувак, я хочу собрать группу - мне нужен басист".


И хотя я был новичком, я знал, что хочу играть в группе с Хэдом. Мне было все равно, пришлось бы мне играть на басу, маракасах или греметь тарелками. Я был более чем счастлив учиться играть на басу, если это подразумевало игру в собственной группе. Я никогда не признавался Хэду, что плохо играл, а Хэд никогда не говорил, что знал об этом. Он предложил показать мне пару басовых партий, чтобы помочь перейти с гитары.


Я работал все лето, чтобы накопить денег на мой первый бас. Это был Ibanez, этот же бренд я использую и теперь. Это была худшая работа в моей жизни - строительсво плавательных бассейнов в местной компании в Бейкерсфилде. У них даже не было трактора, и нам приходилось копать лопатами и использовать тачки для перевозки строительного мусора. Было ужасно целый день под палящим солнцем рыть эти ямы, но покупка баса того стоила.


Чтобы подзаработать, я также работал на компанию, которая занималась чисткой брезентовых мешков. Их офисы располагались в Коттонвуде, наиболее неблагополучном районе Бейкерсфилда. Это было настоящее гетто, где мой друг Кип и я были единственными белыми парнями, только бандиты и мы.


Работа состояла в том, чтобы группой парней чистить и складывать мешки в сарае, в котором, казалось, было около 120 градусов. В верхней части сарая находился воздушный клапан, в который мы заталкивали мешки, и который затем вытягивал из них грязь и пыль. Мы были вынуждены носить маски, потому что дышать пылью было невозможно. Я ненавидел эту работу, но я знал, что должен накопить денег, так что я продолжал работать до тех пор, пока не скопил достаточно, чтобы уволиться и приобрести бас, который хотел.


Я практиковался в игре на басу даже больше, чем на гитаре. Бас был мне ближе. Я мог быть более агрессивным и начал развивать свой характерный стиль игры. Я обнаружил, что держа бас вертикально, я могу бить по струнам действительно сильно. Я любил ощущение шлепков по нему, как по большой игрушке. Я был готов стать звездой.


Хэд и я попросили наших друзей, Джона Чарльза и Рона Френча, стать нашими ударником и вокалистом. Мы называли себя Pierced. Тогда Хэд писал всю музыку и тексты. Он написал несколько достаточно забавных песен, таких как "Bad, Bad Girls" и "Fantasy Lover". Это было что-то вроде глэм-рока. Я в основном слушал Mötley Crüe, TNT, King Cobra и Icon, мечтая быть похожим на этих ребят. Наша группа была смесью их звучаний. Меня не волновало, что мы играли. Я просто балдел от того, что был в группе. Я был рад предоставить руководство Хэду, так что я мог просто играть.


Примерно в это время я получил прозвище "Филди", о котором меня все спрашивают. Это необычно, поэтому я могу понять, почему многим так интересно узнать откуда тут ноги растут. Это имя прослеживается с первых дней моего участия в Pierced. Все мы проводили долгое послеполуденное время в гараже Джона, играя джем, потягивая пивко и прикалываясь. Я тогда был круглолицым, так что вскоре Джон начал называть меня "Гофер" (Суслик).


"Чувак, ты выглядишь так, словно запасаешь еду у себя за щеками," - говорил Джонни.


Хэд и Джон заливались истерическим смехом каждый раз, когда кто-то из них прозносил это, а я не возражал. Я тоже думал, это было что-то вроде забавы. По сути все получали удовольствие от моего нового прозвища. Это стало чем-то вроде шутки между моими школьными друзьями и мной. Всякий раз, когда кто-либо в большой компании произносил это еле слышно, мы начинали хохотать. Если кто-то бормотал "Гофер", это искажалось и звучало больше похожим на "Гар". Как ни странно, обновленная версия этого имени завоевала популярность, и прежде чем я сам это понял, все стали называть меня "Гар".


По какой-то причине, Гар быстро трансформировалось в "Гарфилд" и, когда люди начали уставать от этого слова, они избавились от его первой половины и стали звать меня "Филд". В конце концов, мы добавили "и", и с тех пор все зовут меня "Филди".


Pierced становились достаточно популярными. Я обожал каждую минуту своего участия в этой группе. И хотя мы были группой шестнадцатилетних подростков, мы без особого труда нашли менеджера, который поверил в нас. Его звали Клайд. Он был участковым врачом, а не настоящим музыкальным менеджером, но он заметил нас в одном из местных клубов, и мы достаточно ему понравились, чтобы дать нам зарплату около ста баксав в неделю. Он даже оплачивал все наше оборудование и студийные затраты. Я не мог поверить, что фактичиски мне платили, чтобы я выполнял свое любимое занятие. Я бы делал это и бесплатно, но я был счастлив получать еще и деньги. У меня был нерегулярный заработок на протяжении всей средней школы, но музыка была моей настоящей страстью. И хотя я все еще имел дополнительный заработок, чистя ковры вместе с отцом время от времени, это не шло ни в какое сравнение с игрой в группе.


Клайд арендовал для нас местный клуб Royal Palms, чтобы использовать его как репетиционное помещение. Мы были на седьмом небе от счастья. У нас был менеджер, огромное репетиционное помещение, и... нам платили! Мы все балдели от нашего везения. Жизнь снова была хороша.


Раз уж я обнаружил страсть к музыке, образование перестало что-либо значить для меня. Музыка была моей жизнью. Я думал, мне не нужна школа. Я должен был стать рок-звездой. Я знал это. Так что я забросил учебу. Хуже того, я начал жульничать. Единственной причиной, по которой я не бросил школу, было то, что отец бы мне не позволил. "Ты закончишь школу!" Это все, что он говорил, не важно какие аргументы я приводил.


В итоге я понял, что он был прав. После стольких лет учебы мне оставалось всего четыре года. Если бы я ушел из школы, это сделало бы все те предыдущие годы пустой тратой времени. Несмотря на это, я все еще в значительной степени противился и избегал учебы те последние четыре года. Для меня это стало игрой – выяснять, смогу ли я выкрутиться из трудного положения. Я подглядывал из-за плеч других, уводил идеи из чужих бумаг, и кто-то другой делал мое домашнее задание.


Конечно, сейчас, оглядываясь назад, я сожалею о своем решении забросить учебу особенно английский язык. Это тот предмет, который действительно нужен каждому. Теперь, повзрослев, я осознаю, что мне еще столькому нужно научиться. Это отстойно, потому что, если бы я вовремя уделил этому внимание, я бы не чувствовал себя так, будто упустил что-то настолько доступное. У меня была мечта, но я был недостаточно умен, чтобы понять, что мог по-прежнему иметь мечту и продолжать обучение при этом. Что ж, сейчас я уже мало чего могу с этим поделать, разве что только рассказать мою историю, чтобы другие не повторяли моих ошибок.


Как отец и обещал, я мог видеться с мамой так часто, как хотел. Я очень любил свою маму и не хотел расставаться с ней только потому, что родители развелись. Когда я смог самостоятельно водить машину, мама и ее новый муж Джон купили мне подержаный пикап Toyota, так что я мог ездить туда и обратно. Мне всегда нравилось водить модифицированные автомобили, и в том же году на Рождество они подарили мне по-настоящему крутые диски. Я приобрел комплект Pep Boys для модификации подвески и сам уменьшил посадку своего пикапа. Мне всегда нравилось ковыряться в машинах, но на этот раз все было совсем по-другому. Я работал над собственной машиной, и она должна была выглядеть круто.


Мне нравился Джон. Я думаю, он начал встречаться с мамой вскоре после того, как родители расстались. Он уважал мое желание побыть с мамой наедине. Когда бы я ни заезжал к ним, он уходил куда-нибудь на несколько часов, и мы с мамой могли побыть вместе, пока она готовила для меня. Я очень любил домашнюю еду, которая была редкостью в нашем с отцом доме. Манки, Хэд и кое-кто еще из моих друзей тоже любили мамину стряпню, поэтому мы неизбежно проводили выходные в ее доме. Мы возвращались после долгих ночных вечеринок около пяти или шести утра, а мама готовила нам завтрак прежде, чем мы шли спать.


Манки жил в Росдейле, в двадцати минутах езды на запад от моего дома в Бейкерсфилде. И хотя это было в совершенно другой стороне, я не был против заезжать за ним, когда это было необходимо. Я любил кататься на своем пикапе.


На свое восемнадцатилетие я получил новейшие семнадцатидюймовые хромированные диски и провел целый день, устанавливая их на свою тачку. Мы с Манки пранировали выбраться куда-нибудь и отпраздновать мой день рождения. В то время у меня были очень длинные волосы, которые я сушил вверх ногами, чтобы придать им максимально возможный объем. Чем больше, тем лучше. Я носил узкие брюки, облегающую рубашку и даже подводил глаза, чтобы выглядеть как настоящий рокер. Я всегда ощущал себя как рок-звезда, когда одевался так для ночной гулянки.


Прежде, чем выехать за Манки, я заметил, что у меня разбит левый задний габаритный фонарь. Я побежал в гараж и не смог придумать ничего лучше, чем заталкать в разбитый фонарь красную тряпку. Решив, что и так сойдет, я забрался в машину, выкрутил звук на максимум, врубил Icon и поехал.


Спустя где-то десять минут, машина, полная двечонок поравнялась со мной. Я намеренно проигнорировал их. Я думал, что был очень крут. Я не успел оглянуться, как уже рулил одной рукой и кивал под громкую музыку. Как только я умчался, девушки снова догнали меня, и на этот раз они кричали. Я опять не прореагировал. Наконец, когда они поравнялись со мной в третий раз, я решил опустить стекло.


"Эй, чего вам?" - я был совершенно неприветлив.


Одна их них прокричала в ответ: "Твоя машина горит!" И они умчались.


Я покраснел как та тряпка в заднем фонаре. Я взглянул в зеркало заднего вида и увидел ярко-оранжевое пламя, вырывающееся из моей машины. Я остановился, вышел, и начал пинать эту тряпку, пока она не вывалилась на землю. Я был так растерян. К счастью, повреждение было незначительно. Убедившись, что пожар потушен, я сел в машину и поехал к Манки. Когда я рассказал ему о случившемся, он просто посмеялся.


К восемнадцати годам я уже отрывался по полной. Я пил пиво и принимал метамфетамин. Я пристрастился к таблеткам хорошего качества Cross Tops и Magnums, хотя любые были хороши. Впервые я попробовал, когда нашел маленький черный контейнер в папиной кладовке. У него была упаковка Tops. Я не воспринимал это всерьез, так как знал, что отец часто их принимал. Я думал, это то, что музыканты принимают, чтобы поддерживать свою энергию и запас жизненных сил. Я таскал по несколько таблеток, а отец даже не замечал. Я не уверен, что он вообще узнал об этом, а даже если бы и узнал, думаю, его бы это не сильно озаботило. В итоге я подсел и начал сам покупать таблетки.


Имидж был для меня всем в стремлении к иконам рока. Я мечтал о пышной шевелюре, какие были модны в то время, носил облегающие джинсы и делал все возможное, чтобы создать образ плохого парня. Я подружился с местной парикмахершой Джэн Миллз, которая считалась лучшей в Бейкерсфилде. Она была настоящей рокершей в свои тридцать с лишним лет. Если у тебя были длинные волосы, ты ходил к Джэн. Она использовала ярко-розовые медиаторы с надписью "Обкромсай свои патлы у Джэн Миллз" в качестве визиток. Мне нравилось ошиваться у нее в салоне, потому что там все время было полно девчонок, и Джэн, которая считала, что я подходил на роль ее бойфренда, постоянно пыталась меня подцепить. И хотя свидания не входили в мои приоритеты, я наслаждался компанией женщин гораздо больше, чем мужчин. В основном моими самыми близкими школьными друзьями были девчонки. Единственные парни, с которыми я тусил, были другие музыканты.


За исключением того, что я никогда не был верным, у меня не было проблем с девушками. Если девушка жаловалась на мое поведение, я всегда говорил ей оставить меня. Но никто этого не делал. Это было странно, потому что чем меньше чувств я им показывал, тем большего внимания они требовали. Я в основном был сфокусирован на музыке и вечеринках.


Я хотел быть рокером, веселиться и быть худым. Метамфетамин особенно хорошо помогал поддерживать мою худобу, так что я мог носить узкие джинсы 27-го размера и смахивать на худощавую рок-звезду. Оглядываясь назад, могу сказать, что я был слишком худым. Я был полностью истощен, но это было то, к чему я стремился. Я думал, что таблетки - это клево, потому что не только подавляли чувство голода, но и давали ощущение кайфа. Сердце бешено стучало и колотилось у меня в груди. Для меня это было величайшим наслаждением.


Я не обращал внимания на слабый голос в моей голове, который продолжал повторять, что я порчу свою жизнь. Я так пристрастился к выпивке и кайфу, что просто игнорировал свою душу. Но в действительности каждую ночь, ложась спать, я не мог уснуть. Частично из-за таблеток, но в большей степени от того, что в глубине души понимал, что то, что я делал, было неправильно.


Я многое натворил, чтобы так себя чувствовать. Я ругался постоянно и начал воровать - в основном конфеты и всякую мелочь, типа игрушек. С тех пор, как я начал пить ежедневно, я воровал ликер, так как был недостаточно взрослым, чтобы покупать его. Я не уверен, было ли это ради острых ощущений или из-за отсутствия денег. Но в любом случае потребность воровать, как и желание веселиться, вышла из-под моего контроля.


В Бейкерсфилде было местечко, типа 7-Eleven, под названием Fast Strip. У них был полный деликатесов прилавок, где продавали сэндвичи. Мы с друзьями постоянно там бывали. Один из моих приятелей курил, поэтому он всегда шел к прилавку и просил жевачку и пачку сигарет. Когда продавец отворачивался, я хватал огромный кусок вяленой говядины и прятал его под курткой. У меня обычно было достаточно времени, чтобы прихватить пару сэндвичей и швырнуть их на пол возле двери, так что я или приятели могли выпихнуть их на парковку, покидая магазин. Это было так легко и превратилось в рутину.


Когда мелкие кражи перестали приносить удовольствие, я захотел чего-то большего и более значительного. Однажды я загорелся идеей ограбить местный 7-Eleven. Я все продумал. Я сказал своему другу Кипу, что мы могли бы войти, брызнуть в камеру слежения из балончика с краской и взять кассу. Мы могли притвориться, что у нас есть оружие, целясь пальцами из-под курток. План был такой: я должен был стащить упаковку конфет для отвлечения внимания, пока Кип опустошал бы кассу. Я продолжал говорить ему, как это было просто, и что мы точно не попадемся. Это был такой глупый подросткой план, но он столько значил для меня в то время. Еще хуже было то, что замыслив однажды совершить набег на 7-Eleven, мои мысли понеслись к более крупным целям, таким, как местное отделение банка. К счастью, мы не воплотили в жизнь ни один из "запланированных" грабежей, хотя мысли об этом всегда присутствовали.


К тому времени я практически не бывал трезвым. Чем пьянее я был, тем более отчетливо эти безумные идеи звучали у меня в голове. Несмотря на это, я проводил бессонные ночи, выдумывая неубедительные оправдания и говоря себе, что мое поведение было нормальным. Я стал настоящим панком. Я не думал ни о ком, кроме себя. Я врывался в чужие дома и мусорил там в пьяном угаре. Невозможно было быть большим варваром - частенько это были дома моих друзей. Я делал все, что хотел, от плевков до разведения жуткой грязи в их ванных, и никогда не говорил, что это был я. Мы все были так пьяны и не контролировали себя, что любой из нас мог это сделать. На самом деле, вероятно, все мы были виноваты, поскольку никто никогда не указвыл конкретно на меня. К тому времени никто из нас на следующий день не мог вспомнить, кто что делал вчера, так что это казалось безопасным, хотя и порочным кругом насилия и разрушения.


Выпивка стала моей ежедневной привычкой. Я еще не курил травку, и поскольку у меня жуткая аллергия, о том, чтобы нюхать что-либо, не могло идти и речи. Верите или нет, я никогда ничего не нюхал. Я бы, вероятно, нюхал, если бы мог, но это никогда не имело смысла для меня. Своими наркотиками я выбрал алкоголь, таблетки и еду. Мое пристастие к метамфетамину дошло до того, что я измельчал таблетки в порошок и глотал щепотки, запивая холодным пивом. Единственный раз, когда я попробовал кристаллизированный мет, я завернул кусочек в крохотный клочок туалетной бумаги и проглотил его. Я не спал целые сутки. Я попытался заняться своей машиной, но это, по-видимому, было непосильной задачей, как будто у меня был синдром дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ) или что-то еще. Я решительно начал счищать краску с переднего бампера, и когда дело было наполовину сделано, начал чистить внутри машины ватными палочками. Утром я вошел в дом, чтобы приготовить завтрак для друзей, которые остались на ночь, чтобы помочь мне. Я никогда не хотел бодрствовать так долго. Я просто хотел быть худым. Так как таблетки на меня больше не действовали, я думал, что мет мог помочь. Я ненавидел его.


К концу школы я сильно прибавил в весе. На самом деле я был толстяком на протяжении последних лет моего юношества, что было странно, учитывая то, что всю свою молодость я постоянно стремился стать худощавым рокером. Но выпивка и вечеринки сделали эту цель недосягаемой, потому что я начинал обжираться после долгих ночных попоек. Я напивался, а потом съедал целую кучу вредной, жирной пищи прямо перед тем, как пойти спать. В конце концов, это стало моей привычной ночной практикой - пить, пока не мог видеть, есть, пока не мог двигаться, и затем просто отрубаться.


Прошли годы, прежде чем я обрёл мирный ночной сон. Большинство ночей я проводил ворочаясь и переворачиваясь в кровати. Я никогда не понимал, почему я был так несчастен. Меня наполняло чувство вины. Мой мозг не имел никаких шансов отключиться и дать мне поспать. Я не знал, что был беспокойным. Я записывал это чувство на счет таблеток. В конечном счете, моя совесть не позволяла мне оставаться безнаказанным.


Мама могла видеть, что я слишком много гулял. В итоге, я переехал в дом с ней. В жизни каждого мальчишки наступает такой момент, когда он понимает, что все еще нуждается в маме. И хотя мы уже не были так близки, как были, когда я был маленьким, мне не хватало ее заботы и я нуждался в ее безоговорочной любви. Я выходил из-под контроля. Она никогда ничего мне не говорила, но она знала, что когда я просил ее приехать, на самом деле я искал ее помощи.


Я стал таким замкнутым. Когда я был младше, мы говорили обо всем, но теперь я полностью отдалился от нее. С тех пор, как я начал играть на гитаре, я говорил ей о своих мечтах переехать из Бейкерсфилда в Голливуд и стать рок-звездой. Она всегда одобряла меня, даже когда я был слишком молод и наивен, чтобы понять, что означает достижение моей цели с точки зрения обязанности и преданности выбранному мной ремеслу. Мама никогда не осуждала меня за мои гулянки. Ее главной заботой была моя безопасность. До тех пор пока я не водил, она не переживала, если я приходил домой пьяным. Не имело значения во сколько я приходил. Она всегда была на кухне в ожидании меня, надеясь, что я пооткровенничаю с ней, пока она будет готовить что-нибудь поесть.


В то время я не знал, что отец видел, в какие проблемы я вляпался, и позвонил маме сказать, что мне нужно было пожить с ней какое-то время. Когда я переехал, я снова начал открываться, как раньше. Всякий раз, когда мама спрашивала, что со мной происходит, я говорил, что все в порядке. Я думал, что был достаточно убедителен. Но она понимала что к чему.


Я на самом деле не знаю, почему я отошел от своего пути. Может, причина была в травме из-за развода или злоупотреблении наркотиками и алкоголем. Я не был зол на кого-то конкретно - я просто был озлоблен. Какой бы ни была причина, дома я был в спокойствии и безопасности. Мамины безоговорочная любовь и поддержка придали мне легкости на пути к мечте, единственной вещи, которая искренне меня волновала.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Похожие:

Матфей 7: 13-14 iconИскусство варваров Дороманское искусство
Символами евангелистов и формой их традиционного символического изображения: Матфей в образе ангела
Матфей 7: 13-14 iconМатфей 7: 13-14
«О, Господи!» – подумал я, – «Я убил её». Я отдёрнул руку и отшатнулся в сторону. Она заплакала. Я вздохнул с облегчением, она жива....
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Документы


При копировании материала укажите ссылку ©ignorik.ru 2015

контакты
Документы