Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита icon

Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита


НазваниеМихаил Булгаков. Мастер и Маргарита
страница5/25
Размер1.44 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   25
Глава 6. Шизофрения, как и было сказано


Когда в приемную знаменитой психиатрической клиники, недавно

отстроенной под Москвой на берегу реки, вошел человек с острой бородкой и

облаченный в белый халат, была половина второго ночи. Трое санитаров не

спускали глаз с Ивана Николаевича, сидящего на диване. Тут же находился и

крайне взволнованный поэт Рюхин. Полотенца, которыми был связан Иван

Николаевич, лежали грудой на том же диване. Руки и ноги Ивана Николаевича

были свободны.

Увидев вошедшего, Рюхин побледнел, кашлянул и робко сказал:

-- Здравствуйте, доктор.

Доктор поклонился Рюхину, но, кланяясь, смотрел не на него, а на Ивана

Николаевича.

Тот сидел совершенно неподвижно, со злым лицом, сдвинув брови, и даже

не шевельнулся при входе врача.

-- Вот, доктор, -- почему-то таинственным шепотом заговорил Рюхин,

пугливо оглядываясь на Ивана Николаевича, -- известный поэт Иван

Бездомный... вот, видите ли... мы опасаемся, не белая ли горячка...

-- Сильно пил? -- сквозь зубы спросил доктор.

-- Нет, выпивал, но не так, чтобы уж...

-- Тараканов, крыс, чертиков или шмыгающих собак не ловил?

-- Нет, -- вздрогнув, ответил Рюхин, -- я его вчера видел и сегодня

утром. Он был совершенно здоров...

-- А почему в кальсонах? С постели взяли?

-- Он, доктор, в ресторан пришел в таком виде...

-- Ага, ага, -- очень удовлетворенно сказал доктор, -- а почему

ссадины? Дрался с кем-нибудь?

-- Он с забора упал, а потом в ресторане ударил одного... И еще

кое-кого...

-- Так, так, так, -- сказал доктор и, повернувшись к Ивану, добавил: --

Здравствуйте!

-- Здорово, вредитель! -- злобно и громко ответил Иван.

Рюхин сконфузился до того, что не посмел поднять глаза на вежливого

доктора. Но тот ничуть не обиделся, а привычным, ловким жестом снял очки,

приподняв полу халата, спрятал их в задний карман брюк, а затем спросил у

Ивана:

-- Сколько вам лет?

-- Подите вы все от меня к чертям, в самом деле! -- грубо закричал Иван

и отвернулся.

-- Почему же вы сердитесь? Разве я сказал вам что-нибудь неприятное?

-- Мне двадцать три года, -- возбужденно заговорил Иван, -- и я подам

жалобу на вас всех. А на тебя в особенности, гнида! -- отнесся он отдельно к

Рюхину.

-- А на что же вы хотите пожаловаться?

-- На то, что меня, здорового человека, схватили и силой приволокли в

сумасшедший дом! -- в гневе ответил Иван.

Здесь Рюхин всмотрелся в Ивана и похолодел: решительно никакого безумия

не было у того в глазах. Из мутных, как они были в Грибоедове, они

превратились в прежние, ясные.

"Батюшки! -- испуганно подумал Рюхин, -- да он и впрямь нормален? Вот

чепуха какая! Зачем же мы, в самом деле, сюда-то его притащили? Нормален,

нормален, только рожа расцарапана..."

-- Вы находитесь, -- спокойно заговорил врач, присаживаясь на белый

табурет на блестящей ноге, -- не в сумасшедшем доме, а в клинике, где вас

никто не станет задерживать, если в этом нет надобности.

Иван Николаевич покосился недоверчиво, но все же пробурчал:

-- Слава те господи! Нашелся наконец хоть один нормальный среди

идиотов, из которых первый -- балбес и бездарность Сашка!

-- Кто этот Сашка-бездарность? -- осведомился врач.

-- А вот он, Рюхин! -- ответил Иван и ткнул грязным пальцем в

направлении Рюхина.

Тот вспыхнул от негодования.

"Это он мне вместо спасибо! -- горько подумал он, -- за то, что я

принял в нем участие! Вот уж, действительно, дрянь!"

-- Типичный кулачок по своей психологии, -- заговорил Иван Николаевич,

которому, очевидно, приспичило обличать Рюхина, -- и притом кулачок,

тщательно маскирующийся под пролетария. Посмотрите на его постную физиономию

и сличите с теми звучными стихами, который он сочинил к первому числу!

Хе-хе-хе... "Взвейтесь!" да "развейтесь!"... А вы загляните к нему внутрь --

что он там думает... вы ахнете! -- и Иван Николаевич зловеще рассмеялся.

Рюхин тяжело дышал, был красен и думал только об одном, что он отогрел

у себя на груди змею, что он принял участие в том, кто оказался на поверку

злобным врагом. И главное, и поделать ничего нельзя было: не ругаться же с

душевнобольным?!

-- А почему вас, собственно, доставили к нам? -- спросил врач,

внимательно выслушав обличения Бездомного.

-- Да черт их возьми, олухов! Схватили, связали какими-то тряпками и

поволокли в грузовике!

-- Позвольте вас спросить, вы почему в ресторан пришли в одном белье?

-- Ничего тут нету удивительного, -- ответил Иван, -- пошел я купаться

на Москва-реку, ну и попятили мою одежу, а эту дрянь оставили! Не голым же

мне по Москве идти? Надел что было, потому что спешил в ресторан к

Грибоедову.

Врач вопросительно посмотрел на Рюхина, и тот хмуро пробормотал:

-- Ресторан так называется.

-- Ага, -- сказал врач, -- а почему так спешили? Какое-нибудь деловое

свидание?

-- Консультанта я ловлю, -- ответил Иван Николаевич и тревожно

оглянулся.

-- Какого консультанта?

-- Вы Берлиоза знаете? -- спросил Иван многозначительно.

-- Это... композитор?

Иван расстроился.

-- Какой там композитор? Ах да, да нет! Композитор -- это однофамилец

Миши Берлиоза!

Рюхину не хотелось ничего говорить, но пришлось объяснить.

-- Секретаря МАССОЛИТа Берлиоза сегодня вечером задавило трамваем на

Патриарших.

-- Не ври ты, чего не знаешь! -- рассердился на Рюхина Иван, -- я, а не

ты был при этом! Он его нарочно под трамвай пристроил!

-- Толкнул?

-- Да при чем здесь "толкнул"? -- сердясь на общую бестолковость,

воскликнул Иван, -- такому и толкать не надо! Он такие штуки может

выделывать, что только держись! Он заранее знал, что Берлиоз попадет под

трамвай!

-- А кто-нибудь, кроме вас, видел этого консультанта?

-- То-то и беда, что только я и Берлиоз.

-- Так. Какие же меры вы приняли, чтобы поймать этого убийцу? -- тут

врач повернулся и бросил взгляд женщине в белом халате, сидящей за столом в

сторонке. Та вынула лист и стала заполнять пустые места в его графах.

-- Меры вот какие. Взял я на кухне свечечку...

-- Вот эту? -- спросил врач, указывая на изломанную свечку, лежащую на

столе рядом с иконкой перед женщиной.

-- Эту самую, и...

-- А иконка зачем?

-- Ну да, иконка... -- Иван покраснел, -- иконка-то больше всего и

испугала, -- он опять ткнул пальцем в сторону Рюхина, -- но дело в том, что

он, консультант, он, будем говорить прямо... с нечистой силой знается... и

так его не поймаешь.

Санитары почему-то вытянули руки по швам и глаз не сводили с Ивана.

-- Да-с, -- продолжал Иван, -- знается! Тут факт бесповоротный. Он

лично с Понтием Пилатом разговаривал. Да нечего на меня так смотреть! Верно

говорю! Все видел -- и балкон и пальмы. Был, словом, у Понтия Пилата, за это

я ручаюсь.

-- Ну-те, ну-те...

-- Ну вот, стало быть, я иконку на грудь пришпилил и побежал...


Вдруг часы ударили два раза.

-- Эге-ге! -- воскликнул Иван и поднялся с дивана, -- два часа, а я с

вами время теряю! Я извиняюсь, где телефон?

-- Пропустите к телефону, -- приказал врач санитарам.

Иван ухватился за трубку, а женщина в это время тихо спросила у Рюхина:

-- Женат он?

-- Холост, -- испуганно ответил Рюхин.

-- Член профсоюза?

-- Да.

-- Милиция? -- закричал Иван в трубку, -- милиция? Товарищ дежурный,

распорядитесь сейчас же, чтобы выслали пять мотоциклетов с пулеметами для

поимки иностранного консультанта. Что? Заезжайте за мною, я сам с вами

поеду... Говорит поэт Бездомный из сумасшедшего дома... Как ваш адрес? --

шепотом спросил Бездомный у доктора, прикрывая трубку ладонью, -- а потом

опять закричал в трубку: -- Вы слушаете? Алло!.. Безобразие! -- вдруг

завопил Иван и швырнул трубку в стену. Затем он повернулся к врачу, протянул

ему руку, сухо сказал "до свидания" и собрался уходить.

-- Помилуйте, куда же вы хотите идти? -- заговорил врач, вглядываясь в

глаза Ивана, -- глубокой ночью, в белье... Вы плохо чувствуете себя,

останьтесь у нас!

-- Пропустите-ка, -- сказал Иван санитарам, сомкнувшимся у дверей. --

Пустите вы или нет? -- страшным голосом крикнул поэт.

Рюхин задрожал, а женщина нажала кнопку в столике, и на его стеклянную

поверхность выскочила блестящая коробочка и запаянная ампула.

-- Ах так?! -- дико и затравленно озираясь, произнес Иван, -- ну ладно

же! Прощайте... -- и головою вперед он бросился в штору окна. Раздался удар,

но небьющиеся стекла за шторою выдержали его, и через мгновение Иван забился

в руках у санитаров. Он хрипел, пытался кусаться, кричал:

-- Так вот вы какие стеклышки у себя завели!.. Пусти! Пусти, говорю!

Шприц блеснул в руках у врача, женщина одним взмахом распорола ветхий

рукав толстовки и вцепилась в руку с неженской силой. Запахло эфиром. Иван

ослабел в руках четырех человек, и ловкий врач воспользовался этим моментом

и вколол иглу в руку Ивану. Ивана подержали еще несколько секунд, и потом

опустили на диван.

-- Бандиты! -- прокричал Иван и вскочил с дивана, но был водворен на

него опять. Лишь только его отпустили, он опять было вскочил, но обратно уже

сел сам. Он помолчал, диковато озираясь, потом неожиданно зевнул, потом

улыбнулся со злобой.

-- Заточили все-таки, -- сказал он, зевнул еще раз, неожиданно прилег,

голову положил на подушку, кулак по-детски под щеку, забормотал уже сонным

голосом, без злобы: -- Ну и очень хорошо... Сами же за все и поплатитесь. Я

предупредил, а там как хотите! Меня же сейчас более всего интересует Понтий

Пилат... Пилат... -- тут он закрыл глаза.

-- Ванна, сто семнадцатую отдельную и пост к нему, -- распорядился

врач, надевая очки. Тут Рюхин опять вздрогнул: бесшумно открылись белые

двери, за ними стал виден коридор, освещенный синими ночными лампами. Из

коридора выехала на резиновых колесиках кушетка, на нее переложили затихшего

Ивана, и он уехал в коридор, и двери за ним замкнулись.

-- Доктор, -- шепотом спросил потрясенный Рюхин, -- он, значит,

действительно болен?

-- О да, -- ответил врач.

-- А что же это такое с ним? -- робко спросил Рюхин.

Усталый врач поглядел на Рюхина и вяло ответил:

-- Двигательное и речевое возбуждение... Бредовые интерпретации...

Случай, по-видимому, сложный... Шизофрения, надо полагать. А тут еще

алкоголизм...

Рюхин ничего не понял из слов доктора, кроме того, что дела Ивана

Николаевича, видно, плоховаты, вздохнул и спросил:

-- А что это он все про какого-то консультанта говорит?

-- Видел, наверно, кого-то, кто поразил его расстроенное воображение. А

может быть, галлюцинировал...

Через несколько минут грузовик уносил Рюхина в Москву. Светало, и свет

еще не погашенных на шоссе фонарей был уже не нужен и неприятен. Шофер

злился на то, что пропала ночь, гнал машину что есть сил, и ее заносило на

поворотах.

Вот и лес отвалился, остался где-то сзади, и река ушла куда-то в

сторону, навстречу грузовику сыпалась разная разность: какие-то заборы с

караульными будками и штабеля дров, высоченные столбы и какие-то мачты, а на

мачтах нанизанные катушки, груды щебня, земля, исполосованная каналами, --

словом, чувствовалось, что вот-вот она, Москва, тут же, вон за поворотом, и

сейчас навалится и охватит.

Рюхина трясло и швыряло, какой-то обрубок, на котором он поместился, то

и дело пытался выскользнуть из-под него. Ресторанные полотенца, подброшенные

уехавшими ранее в троллейбусе милиционером и Пантелеем, ездили по всей

платформе. Рюхин пытался было их собрать, но, прошипев почему-то со злобой:

"Да ну их к черту! Что я, в самом деле, как дурак верчусь?.." -- отшвырнул

их ногой и перестал на них глядеть.

Настроение духа у едущего было ужасно. Становилось ясным, что посещение

дома скорби оставило в нем тяжелейший след. Рюхин старался понять, что его

терзает. Коридор с синими лампами, прилипший к памяти? Мысль о том, что

худшего несчастья, чем лишение разума, нет на свете? Да, да, конечно, и это.

Но это -- так ведь, общая мысль. А вот есть что-то еще. Что же это? Обида,

вот что. Да, да, обидные слова, брошенные Бездомным прямо в лицо. И горе не

в том, что они обидные, а в том, что в них заключается правда.

Поэт не глядел уже по сторонам, а, уставившись в грязный трясущийся

пол, стал что-то бормотать, ныть, глодая самого себя.

Да, стихи... Ему -- тридцать два года! В самом деле, что же дальше? --

И дальше он будет сочинять по нескольку стихотворений в год. -- До старости?

-- Да, до старости. -- Что же принесут ему эти стихотворения? Славу? "Какой

вздор! Не обманывай-то хоть сам себя. Никогда слава не придет к тому, кто

сочиняет дурные стихи. Отчего они дурные? Правду, правду сказал! --

безжалостно обращался к самому себе Рюхин, -- не верю я ни во что из того,

что пишу!.."

Отравленный взрывом неврастении, поэт покачнулся, пол под ним перестал

трястись. Рюхин поднял голову и увидел, что они уже в Москве и, более того,

что над Москвой рассвет, что облако подсвечено золотом, что грузовик его

стоит, застрявши в колонне других машин у поворота на бульвар, и что

близехонько от него стоит на постаменте металлический человек, чуть наклонив

голову, и безразлично смотрит на бульвар.

Какие-то странные мысли хлынули в голову заболевшему поэту. "Вот пример

настоящей удачливости... -- тут Рюхин встал во весь рост на платформе

грузовика и руку поднял, нападая зачем-то на никого не трогающего чугунного

человека, -- какой бы шаг он ни сделал в жизни, что бы ни случилось с ним,

все шло ему на пользу, все обращалось к его славе! Но что он сделал? Я не

понимаю... Что-нибудь особенное есть в этих словах: "Буря мглою..."? Не

понимаю!.. Повезло, повезло! -- вдруг ядовито заключил Рюхин и почувствовал,

что грузовик под ним шевельнулся, -- стрелял, стрелял в него этот

белогвардеец и раздробил бедро и обеспечил бессмертие..."

Колонна тронулась. Совершенно больной и даже постаревший поэт не более

чем через две минуты входил на веранду Грибоедова. Она уже опустела. В углу

допивала какая-то компания, и в центре ее суетился знакомый конферансье в

тюбетейке и с бокалом "Абрау" в руке.

Рюхин, обремененный полотенцами, был встречен Арчибальдом

Арчибальдовичем очень приветливо и тотчас избавлен от проклятых тряпок. Не

будь Рюхин так истерзан в клинике и на грузовике, он, наверно, получил бы

удовольствие, рассказывая о том, как все было в лечебнице, и украшая этот

рассказ выдуманными подробностями. Но сейчас ему было не до того, а кроме

того, как ни мало был наблюдателен Рюхин, -- теперь, после пытки в

грузовике, он впервые остро вгляделся в лицо пирата и понял, что тот хоть и

задает вопросы о Бездомном и даже восклицает "Ай-яй-яй!", но, по сути дела,

совершенно равнодушен к судьбе Бездомного и ничуть его не жалеет. "И

молодец! И правильно!" -- с цинической, самоуничтожающей злобой подумал

Рюхин и, оборвав рассказ о шизофрении, попросил:

-- Арчибальд Арчибальдович, водочки бы мне...

Пират сделал сочувствующее лицо, шепнул:

-- Понимаю... сию минуту... -- и махнул официанту.

Через четверть часа Рюхин, в полном одиночестве, сидел, скорчившись над

рыбцом, пил рюмку за рюмкой, понимая и признавая, что исправить в его жизни

уже ничего нельзя, а можно только забыть.

Поэт истратил свою ночь, пока другие пировали, и теперь понимал, что

вернуть ее нельзя. Стоило только поднять голову от лампы вверх к небу, чтобы

понять, что ночь пропала безвозвратно. Официанты, торопясь, срывали скатерти

со столов. У котов, шнырявших возле веранды, был утренний вид. На поэта

неудержимо наваливался день.


Глава 7. Нехорошая квартирка


Если бы в следующее утро Степе Лиходееву сказали бы так: "Степа! Тебя

расстреляют, если ты сию минуту не встанешь!" -- Степа ответил бы томным,

чуть слышным голосом: "Расстреливайте, делайте со мною, что хотите, но я не

встану".

Не то что встать, -- ему казалось, что он не может открыть глаз, потому

что, если он только это сделает, сверкнет молния и голову его тут же

разнесет на куски. В этой голове гудел тяжелый колокол, между глазными

яблоками и закрытыми веками проплывали коричневые пятна с огненно-зеленым

ободком, и в довершение всего тошнило, причем казалось, что тошнота эта

связана со звуками какого-то назойливого патефона.

Степа старался что-то припомнить, но припоминалось только одно -- что,

кажется, вчера и неизвестно где он стоял с салфеткой в руке и пытался

поцеловать какую-то даму, причем обещал ей, что на другой день, и ровно в

полдень, придет к ней в гости. Дама от этого отказывалась, говоря: "Нет,

нет, меня не будет дома!" -- а Степа упорно настаивал на своем: "А я вот

возьму да и приду!"

Ни какая это была дама, ни который сейчас час, ни какое число, ни

какого месяца -- Степа решительно не знал и, что хуже всего, не мог понять,

где он находится. Он постарался выяснить хотя бы последнее и для этого

разлепил слипшиеся веки левого глаза. В полутьме что-то тускло отсвечивало.

Степа наконец узнал трюмо и понял, что он лежит навзничь у себя на кровати,

то есть на бывшей ювелиршиной кровати, в спальне. Тут ему так ударило в

голову, что он закрыл глаз и застонал.

Объяснимся: Степа Лиходеев, директор театра Варьете, очнулся утром у

себя в той самой квартире, которую он занимал пополам с покойным Берлиозом,

в большом шестиэтажном доме, покоем расположенном на садовой улице.

Надо сказать, что квартира эта -- N 50 -- давно уже пользовалась если

не плохой, то, во всяком случае, странной репутацией. Еще два года тому

назад владелицей ее была вдова ювелира де Фужере. Анна Францевна де Фужере,

пятидесятилетняя почтенная и очень деловая дама, три комнаты из пяти сдавала

жильцам: одному, фамилия которого была, кажется, Беломут, и другому -- с

утраченной фамилией.

И вот два года тому назад начались в квартире необъяснимые

происшествия: из этой квартиры люди начали бесследно исчезать.

Однажды в выходной день явился в квартиру милиционер, вызвал в переднюю

второго жильца (фамилия которого утратилась) и сказал, что того просят на

минутку зайти в отделение милиции в чем-то расписаться. Жилец приказал

Анфисе, преданной и давней домашней работнице Анны Францевны, сказать, в

случае если ему будут звонить, что он вернется через десять минут, и ушел

вместе с корректным милиционером в белых перчатках. Но не вернулся он не

только через десять минут, а вообще никогда не вернулся. Удивительнее всего

то, что, очевидно, с ним вместе исчез и милиционер.

Набожная, а откровеннее сказать -- суеверная, Анфиса так напрямик и

заявила очень расстроенной Анне Францевне, что это колдовство и что она

прекрасно знает, кто утащил и жильца и милиционера, только к ночи не хочет

говорить. Ну, а колдовству, как известно, стоит только начаться, а там уж

его ничем не остановишь. Второй жилец исчез, помнится, в понедельник, а в

среду как сквозь землю провалился Беломут, но, правда, при других

обстоятельствах. Утром за ним заехала, как обычно, машина, чтобы отвезти его

на службу, и отвезла, но назад никого не привезла и сама больше не

вернулась.

Горе и ужас мадам Беломут не поддаются описанию. Но, увы, и то и другое

было непродолжительно. В ту же ночь, вернувшись с Анфисой с дачи, на которую

Анна Францевна почему-то спешно поехала, она не застала уже гражданки

Беломут в квартире. Но этого мало: двери обеих комнат, которые занимали

супруги Беломут, оказались запечатанными.

Два дня прошли кое-как. На третий же день страдавшая все это время

бессонницей Анна Францевна опять-таки спешно уехала на дачу... Нужно ли

говорить, что она не вернулась!

Оставшаяся одна Анфиса, наплакавшись вволю, легла спать во втором часу

ночи. Что с ней было дальше, неизвестно, но рассказывали жильцы других

квартир, что будто бы в N 50-м всю ночь слышались какие-то стуки и будто бы

до утра в окнах горел электрический свет. Утром выяснилось, что и Анфисы

нет!


Об исчезнувших и о проклятой квартире долго в доме рассказывали всякие

легенды, вроде того, например, что эта сухая и набожная Анфиса будто бы

носила на своей иссохшей груди в замшевом мешочке двадцать пять крупных

бриллиантов, принадлежащих Анне Францевне. Что будто бы в дровяном сарае на

той самой даче, куда спешно ездила Анна Францевна, обнаружились сами собой

какие-то несметные сокровища в виде тех же бриллиантов, а также золотых

денег царской чеканки... И прочее в этом же роде. Ну, чего не знаем, за то

не ручаемся.

Как бы то ни было, квартира простояла пустой и запечатанной только

неделю, а затем в нее вселились -- покойный Берлиоз с супругой и этот самый

Степа тоже с супругой. Совершенно естественно, что, как только они попали в

окаянную квартиру, и у них началось черт знает что. Именно, в течение одного

месяца пропали обе супруги. Но эти не бесследно. Про супругу Берлиоза

рассказывали, что будто бы ее видели в Харькове с каким-то балетмейстером, а

супруга Степы якобы обнаружилась на Божедомке, где, как болтали, директор

Варьете, используя свои бесчисленные знакомства, ухитрился добыть ей

комнату, но с одним условием, чтобы духу ее не было на Садовой улице...

Итак, Степа застонал. Он хотел позвать домработницу Груню и потребовать

у нее пирамидону, но все-таки сумел сообразить, что это глупости... Что

никакого пирамидону у Груни, конечно, нету. Пытался позвать на помощь

Берлиоза, дважды простонал: "Миша... Миша...", но, как сами понимаете,

ответа не получил. В квартире стояла полнейшая тишина.

Пошевелив пальцами ног, Степа догадался, что лежит в носках, трясущейся

рукою провел по бедру, чтобы определить, в брюках он или нет, и не

определил.

Наконец, видя, что он брошен и одинок, что некому ему помочь, решил

подняться, каких бы нечеловеческих усилий это ни стоило.

Степа разлепил склеенные веки и увидел, что отражается в трюмо в виде

человека с торчащими в разные стороны волосами, с опухшей, покрытою черной

щетиною физиономией, с заплывшими глазами, в грязной сорочке с воротником и

галстуком, в кальсонах и в носках.

Таким он увидел себя в трюмо, а рядом с зеркалом увидел неизвестного

человека, одетого в черное и в черном берете.

Степа сел на кровать и сколько мог вытаращил налитые кровью глаза на

неизвестного.

Молчание нарушил этот неизвестный, произнеся низким, тяжелым голосом и

с иностранным акцентом следующие слова:

-- Добрый день, симпатичнейший Степан Богданович!

Произошла пауза, после которой, сделав над собой страшнейшее усилие,

Степа выговорил:

-- Что вам угодно? -- и сам поразился, не узнав своего голоса. Слово

"что" он произнес дискантом, "вам" -- басом, а "угодно" у него совсем не

вышло.

Незнакомец дружелюбно усмехнулся, вынул большие золотые часы с алмазным

треугольником на крышке, позвонил одиннадцать раз и сказал:

-- Одиннадцать! И ровно час, как я дожидаюсь вашего пробуждения, ибо вы

назначили мне быть у вас в десять. Вот и я!

Степа нащупал на стуле рядом с кроватью брюки, шепнул:

-- Извините... -- надел их и хрипло спросил: -- Скажите, пожалуйста,

вашу фамилию?

Говорить ему было трудно. При каждом слове кто-то втыкал ему иголку в

мозг, причиняя адскую боль.

-- Как? Вы и фамилию мою забыли? -- тут неизвестный улыбнулся.

-- Простите... -- прохрипел Степа, чувствуя, что похмелье дарит его

новым симптомом: ему показалось, что пол возле кровати ушел куда-то и что

сию минуту он головой вниз полетит к чертовой матери в преисподнюю.

-- Дорогой Степан Богданович, -- заговорил посетитель, проницательно

улыбаясь, -- никакой пирамидон вам не поможет. Следуйте старому мудрому

правилу, -- лечить подобное подобным. Единственно, что вернет вас к жизни,

это две стопки водки с острой и горячей закуской.

Степа был хитрым человеком и, как ни был болен, сообразил, что раз уж

его застали в таком виде, нужно признаваться во всем.

-- Откровенно сказать... -- начал он, еле ворочая языком, -- вчера я

немножко...

-- Ни слова больше! -- ответил визитер и отъехал с креслом в сторону.

Степа, тараща глаза, увидел, что на маленьком столике сервирован

поднос, на коем имеется нарезанный белый хлеб, паюсная икра в вазочке, белые

маринованные грибы на тарелочке, что-то в кастрюльке и, наконец, водка в

объемистом ювелиршином графинчике. Особенно поразило Степу то, что графин

запотел от холода. Впрочем, это было понятно -- он помещался в

полоскательнице, набитой льдом. Накрыто, словом, было чисто, умело.

Незнакомец не дал Степиному изумлению развиться до степени болезненной

и ловко налил ему полстопки водки.

-- А вы? -- пискнул Степа.

-- С удовольствием!

Прыгающей рукой поднес Степа стопку к устам, а незнакомец одним духом

проглотил содержимое своей стопки. Прожевывая кусок икры, Степа выдавил из

себя слова:

-- А вы что же... закусить?

-- Благодарствуйте, я не закусываю никогда, -- ответил незнакомец и

налил по второй. Открыли кастрюлю -- в ней оказались сосиски в томате.

И вот проклятая зелень перед глазами растаяла, стали выговариваться

слова, и, главное, Степа кое-что припомнил. Именно, что дело вчера было на

Сходне, на даче у автора скетчей Хустова, куда этот Хустов и возил Степу в

таксомоторе. Припомнилось даже, как нанимали этот таксомотор у "Метрополя",

был еще при этом какой-то актер не актер... с патефоном в чемоданчике. Да,

да, да, это было на даче! Еще, помнится, выли собаки от этого патефона. Вот

только дама, которую Степа хотел поцеловать, осталась неразъясненной... черт

ее знает, кто она... кажется, в радио служит, а может быть, и нет.

Вчерашний день, таким образом, помаленьку высветлялся, но Степу сейчас

гораздо более интересовал день сегодняшний и, в частности, появление в

спальне неизвестного, да еще с закуской и водкой. Вот что недурно было бы

разъяснить!

-- Ну, что же, теперь, я надеюсь, вы вспомнили мою фамилию?

Но Степа только стыдливо улыбнулся и развел руками.

-- Однако! Я чувствую, что после водки вы пили портвейн! Помилуйте, да

разве это можно делать!

-- Я хочу вас попросить, чтоб это осталось между нами, -- заискивающе

сказал Степа.

-- О, конечно, конечно! Но за Хустова я, само собой разумеется, не

ручаюсь.

-- А вы разве знаете Хустова?

-- Вчера в кабинете у вас видел этого индивидуума мельком, но

достаточно одного беглого взгляда на его лицо, чтобы понять, что он --

сволочь, склочник, приспособленец и подхалим.

"Совершенно верно!" -- подумал Степа, пораженный таким верным, точным и

кратким определением Хустова.

Да, вчерашний день лепился из кусочков, но все-таки тревога не покидала

директора Варьете. Дело в том, что в этом вчерашнем дне зияла преогромная

черная дыра. Вот этого самого незнакомца в берете, воля ваша, Степа в своем

кабинете вчера никак не видал.

-- Профессор черной магии Воланд, -- веско сказал визитер, видя Степины

затруднения, и рассказал все по порядку.

Вчера днем он приехал из-за границы в Москву, немедленно явился к Степе

и предложил свои гастроли в Варьете. Степа позвонил в московскую областную

зрелищную комиссию и вопрос этот согласовал (Степа побледнел и заморгал

глазами), подписал с профессором Воландом контракт на семь выступлений

(Степа открыл рот), условился, что Воланд придет к нему для уточнения

деталей в десять часов утра сегодня... Вот Воланд и пришел!

Придя, был встречен домработницей Груней, которая объяснила, что сама

она только что пришла, что она приходящая, что Берлиоза дома нет, а что если

визитер желает видеть Степана Богдановича, то пусть идет к нему в спальню

сам. Степан Богданович так крепко спит, что разбудить его она не берется.

Увидев, в каком состоянии Степан Богданович, артист послал Груню в ближайший

гастроном за водкой и закуской, в аптеку за льдом и...

-- Позвольте с вами рассчитаться, -- проскулил убитый Степа и стал

искать бумажник.

-- О, какой вздор! -- воскликнул гастролер и слушать ничего больше не

захотел.

Итак, водка и закуска стали понятны, и все же на Степу было жалко

взглянуть: он решительно не помнил ничего о контракте и, хоть убейте, не

видел вчера этого Воланда. Да, Хустов был, а Воланда не было.

-- Разрешите взглянуть на контракт, -- тихо попросил Степа.

-- Пожалуйста, пожалуйста...

Степа взглянул на бумагу и закоченел. Все было на месте. Во-первых,

собственноручная Степина залихватская подпись! Косая надпись сбоку рукою

финдиректора Римского с разрешением выдать артисту Воланду в счет следуемых

ему за семь выступлений тридцати пяти тысяч рублей десять тысяч рублей.

Более того: тут же расписка Воланда в том, что он эти десять тысяч уже

получил!

"Что же это такое?!" -- подумал несчастный Степа, и голова у него

закружилась. Начинаются зловещие провалы в памяти?! Но, само собою, после

того, как контракт был предъявлен, дальнейшие выражения удивления были бы

просто неприличны. Степа попросил у гостя разрешения на минуту отлучиться и,

как был в носках, побежал в переднюю к телефону. По дороге он крикнул в

направлении кухни:


-- Груня!

Но никто не отозвался. Тут он взглянул на дверь в кабинет Берлиоза,

бывшую рядом с передней, и тут, как говорится, остолбенел. На ручке двери он

разглядел огромнейшую сургучную печать на веревке. "Здравствуйте! -- рявкнул

кто-то в голове у Степы. -- Этого еще недоставало!" И тут Степины мысли

побежали уже по двойному рельсовому пути, но, как всегда бывает во время

катастрофы, в одну сторону и вообще черт знает куда. Головную Степину кашу

трудно даже передать. Тут и чертовщина с черным беретом, холодной водкой и

невероятным контрактом, -- а тут еще ко всему этому, не угодно ли, и печать

на двери! То есть кому хотите сказать, что Берлиоз что-то натворил, -- не

поверит, ей-ей, не поверит! Однако печать, вот она! Да-с...

И тут закопошились в мозгу у Степы какие-то неприятнейшие мыслишки о

статье, которую, как назло, недавно он всучил Михаилу Александровичу для

напечатания в журнале. И статья, между нами говоря, дурацкая! И никчемная, и

деньги-то маленькие...

Немедленно вслед за воспоминанием о статье прилетело воспоминание о

каком-то сомнительном разговоре, происходившем, как помнится, двадцать

четвертого апреля вечером тут же, в столовой, когда Степа ужинал с Михаилом

Александровичем. То есть, конечно, в полном смысле слова разговор этот

сомнительным назвать нельзя (не пошел бы Степа на такой разговор), но это

был разговор на какую-то ненужную тему. Совершенно свободно можно было бы,

граждане, его и не затевать. До печати, нет сомнений, разговор этот мог

считаться совершеннейшим пустяком, но вот после печати...

"Ах, Берлиоз, Берлиоз! -- вскипало в голове у Степы. -- Ведь это в

голову не лезет!"

Но горевать долго не приходилось, и Степа набрал номер в кабинете

финдиректора Варьете Римского. Положение Степы было щекотливое: во-первых,

иностранец мог обидеться на то, что Степа проверяет его после того, как был

показан контракт, да и с финдиректором говорить было чрезвычайно трудно. В

самом деле, ведь не спросишь его так: "Скажите, заключал ли я вчера с

профессором черной магии контракт на тридцать пять тысяч рублей?" Так

спрашивать не годится!

-- Да! -- послышался в трубке резкий, неприятный голос Римского.

-- Здравствуйте, Григорий Данилович, -- тихо заговорил Степа, -- это

Лиходеев. Вот какое дело... гм... гм... у меня сидит этот... э... артист

Воланд... Так вот... я хотел спросить, как насчет сегодняшнего вечера?..

-- Ах, черный маг? -- отозвался в трубке Римский, -- афиши сейчас

будут.

-- Ага, -- слабым голосом сказал Степа, -- ну, пока...

-- А вы скоро придете? -- спросил Римский.

-- Через полчаса, -- ответил Степа и, повесив трубку, сжал горячую

голову руками. Ах, какая выходила скверная штука! Что же это с памятью,

граждане? А?

Однако дольше задерживаться в передней было неудобно, и Степа тут же

составил план: всеми мерами скрыть свою невероятную забывчивость, а сейчас

первым долгом хитро выспросить у иностранца, что он, собственно, намерен

сегодня показывать во вверенном Степе Варьете?

Тут Степа повернулся от аппарата и в зеркале, помещавшемся в передней,

давно не вытираемом ленивой Груней, отчетливо увидел какого-то странного

субъекта -- длинного, как жердь, и в пенсне (ах, если бы здесь был Иван

Николаевич! Он узнал бы этого субъекта сразу!). А тот отразился и тотчас

пропал. Степа в тревоге поглубже заглянул в переднюю, и вторично его

качнуло, ибо в зеркале прошел здоровеннейший черный кот и также пропал.

У Степы оборвалось сердце, он пошатнулся.

"Что же это такое? -- подумал он, -- уж не схожу ли я с ума? Откуда ж

эти отражения?!" -- он заглянул в переднюю и испуганно закричал:

-- Груня! Какой тут кот у нас шляется? Откуда он? И кто-то еще с ним??

-- Не беспокойтесь, Степан Богданович, -- отозвался голос, но не

Грунин, а гостя из спальни, -- кот этот мой. Не нервничайте. А Груни нет, я

услал ее в Воронеж, на родину, так как она жаловалась, что вы давно уже не

даете ей отпуска.

Слова эти были настолько неожиданными и нелепыми, что Степа решил, что

ослышался. В полном смятении он рысцой побежал в спальню и застыл на пороге.

Волосы его шевельнулись, и на лбу появилась россыпь мелкого пота.

Гость пребывал в спальне уже не один, а в компании. Во втором кресле

сидел тот самый тип, что померещился в передней. Теперь он был ясно виден:

усы-перышки, стеклышко пенсне поблескивает, а другого стеклышка нет. Но

оказались в спальне вещи и похуже: на ювелиршином пуфе в развязной позе

развалился некто третий, именно -- жутких размеров черный кот со стопкой

водки в одной лапе и вилкой, на которую он успел поддеть маринованный гриб,

в другой.

Свет, и так слабый в спальне, и вовсе начал меркнуть в глазах Степы.

"Вот как, оказывается, сходят с ума!" -- подумал он и ухватился за

притолоку.

-- Я вижу, вы немного удивлены, дражайший Степан Богданович? --

осведомился Воланд у лязгающего зубами Степы, -- а между тем удивляться

нечему. Это моя свита.

Тут кот выпил водки, и Степина рука поползла по притолоке вниз.


-- И свита эта требует места, -- продолжал Воланд, -- так что кое-кто

из нас здесь лишний в квартире. И мне кажется, что этот лишний -- именно вы!

-- Они, они! -- козлиным голосом запел длинный клетчатый, во

множественном числе говоря о Степе, -- вообще они в последнее время жутко

свинячат. Пьянствуют, вступают в связи с женщинами, используя свое

положение, ни черта не делают, да и делать ничего не могут, потому что

ничего не смыслят в том, что им поручено. Начальству втирают очки!

-- Машину зря гоняет казенную! -- наябедничал и кот, жуя гриб.

И тут случилось четвертое, и последнее, явление в квартире, когда

Степа, совсем уже сползший на пол, ослабевшей рукой царапал притолоку.

Прямо из зеркала трюмо вышел маленький, но необыкновенно широкоплечий,

в котелке на голове и с торчащим изо рта клыком, безобразящим и без того

невиданно мерзкую физиономию. И при этом еще огненно-рыжий.

-- Я, -- вступил в разговор этот новый, -- вообще не понимаю, как он

попал в директора, -- рыжий гнусавил все больше и больше, -- он такой же

директор, как я архиерей!

-- Ты не похож на архиерея, Азазелло, -- заметил кот, накладывая себе

сосисек на тарелку.

-- Я это и говорю, -- прогнусил рыжий и, повернувшись к Воланду,

добавил почтительно: -- Разрешите, мессир, его выкинуть ко всем чертям из

Москвы?

-- Брысь!! -- вдруг рявкнул кот, вздыбив шерсть.

И тогда спальня завертелась вокруг Степы, и он ударился о притолоку

головой и, теряя сознание, подумал: "Я умираю..."

Но он не умер. Открыв слегка глаза, он увидел себя сидящим на чем-то

каменном. Вокруг него что-то шумело. Когда он открыл, как следует, глаза, он

увидел, что шумит море, и что даже больше того, -- волна покачивается у

самых его ног, и что, короче говоря, он сидит на самом конце мола, и что под

ним голубое сверкающее море, а сзади -- красивый город на горах.

Не зная, как поступают в таких случаях, Степа поднялся на трясущиеся

ноги и пошел по молу к берегу.

На молу стоял какой-то человек, курил, плевал в море. На Степу он

поглядел дикими глазами и перестал плевать. Тогда Степа отколол такую штуку:

стал на колени перед неизвестным курильщиком и произнес:

-- Умоляю, скажите, какой это город?

-- Однако! -- сказал бездушный курильщик.

-- Я не пьян, -- хрипло ответил Степа, -- я болен, со мной что-то

случилось, я болен... Где я? Какой это город?..

-- Ну, Ялта...

Степа тихо вздохнул, повалился на бок, головою стукнулся о нагретый

камень мола.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   25

Похожие:

Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита iconМихаил Афанасиевич Булгаков Мастер и Маргарита Михаил Булгаков Мастер и Маргарита
Текст печатается в последней прижизненной редакции (рукописи хранятся в рукописном отделе Государственной библиотеки СССР имени В....
Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита iconМихаил Афанасьевич Булгаков Мастер и Маргарита
Роман «Мастер и Маргарита» – визитная карточка Михаила Афанасьевича Булгакова. Более десяти лет Булгаков работал над книгой, которая...
Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита iconДобро и зло в романе «Мастер и Маргарита»
Михаил Афанасьевич Булгаков — великий мастер, своим талантом несущий свет, не скрывая при этом тьмы
Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита iconМихаил Булгаков. Мастер и Маргарита
Ссср имени В. И. Ленина, а также с исправлениями и дополнениями, сделанными под диктовку писателя его
Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита icon1. Михаил Булгаков Михаил Булгаков
Михаил Булгаков, выдающийся писатель ХХ века, едва не погиб от пристрастия к морфию (опиуму)
Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита iconМихаил Афанасиевич Булгаков Мастер и Маргарита
Текст печатается в последней прижизненной редакции (рукописи хранятся в рукописном отделе Государственной библиотеки СССР имени В....
Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита iconМихаил Афанасиевич Булгаков Мастер и Маргарита
Текст печатается в последней прижизненной редакции (рукописи хранятся в рукописном отделе Государственной библиотеки СССР имени В....
Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита iconМастер и Маргарита Михаил Афанасиевич Булгаков
Этого не может быть!". Романный мир "Мастера и Маргариты" полон чудес. Войдя в этот мир, поверив в него, мы рады принять его, как...
Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита iconАрия, градский и михаил булгаков (Меломан Наруто, из цикла «Тайны арийского двора»)
Так уж совпало, что не только у Маргариты Пушкиной, основного автора текстов Арии, но и у многих музыкантов этой группы роман Михаила...
Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита iconМихаил Афанасьевич Булгаков Роковые яйца Книжная полка – Михаил Булгаков
...
Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита iconПроблема времени и пространства (сочинение)
«Мастер и Маргарита». Практически каждый, кто читал этот роман, называет его одним из своих любимых произведений. И это достаточно...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Документы


При копировании материала укажите ссылку ©ignorik.ru 2015

контакты
Документы