Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита icon

Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита


НазваниеМихаил Булгаков. Мастер и Маргарита
страница9/25
Размер1.44 Mb.
ТипДокументы
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   25
Глава 13. Явление героя


Итак, неизвестный погрозил Ивану пальцем и прошептал: "Тсс!"

Иван опустил ноги с постели и всмотрелся. С балкона осторожно

заглядывал в комнату бритый, темноволосый, с острым носом, встревоженными

глазами и со свешивающимся на лоб клоком волос человек примерно лет тридцати

восьми.

Убедившись в том, что Иван один, и прислушавшись, таинственный

посетитель осмелел и вошел в комнату. Тут увидел Иван, что пришедший одет в

больничное. На нем было белье, туфли на босу ногу, на плечи наброшен бурый

халат.

Пришедший подмигнул Ивану, спрятал в карман связку ключей, шепотом

осведомился: "Можно присесть?" -- и, получив утвердительный кивок,

поместился в кресле.

-- Как же вы сюда попали? -- повинуясь сухому грозящему пальцу, шепотом

спросил Иван, -- ведь балконные-то решетки на замках?

-- Решетки-то на замках, -- подтвердил гость, -- но Прасковья Федоровна

-- милейший, но, увы, рассеянный человек. Я стащил у нее месяц тому назад

связку ключей и, таким образом, получил возможность выходить на общий

балкон, а он тянется вокруг всего этажа, и, таким образом, иногда навестить

соседа.

-- Раз вы можете выходить на балкон, то вы можете удрать. Или высоко?

-- заинтересовался Иван.

-- Нет, -- твердо ответил гость, -- я не могу удрать отсюда не потому,

что высоко, а потому, что мне удирать некуда. -- И после паузы он добавил:

-- Итак, сидим?

-- Сидим, -- ответил Иван, вглядываясь в карие и очень беспокойные

глаза пришельца.

-- Да... -- тут гость вдруг встревожился, -- но вы, надеюсь, не буйный?

А то я, знаете ли, не выношу шума, возни, насилий и всяких вещей в этом

роде. В особенности ненавистен мне людской крик, будь то крик страдания,

ярости или иной какой-нибудь крик. Успокойте меня, скажите, вы не буйный?

-- Вчера в ресторане я одному типу по морде засветил, -- мужественно

признался преображенный поэт.

-- Основание? -- строго спросил гость.

-- Да, признаться, без основания, -- сконфузившись, ответил Иван.

-- Безобразие, -- осудил гость Ивана и добавил: -- А кроме того, что

это вы так выражаетась: по морде засветил? Ведь неизвестно, что именно

имеется у человека, морда или лицо. И, пожалуй, ведь все-таки лицо. Так что,

знаете ли, кулаками... Нет, уж это вы оставьте, и навсегда.

Отчитав таким образом Ивана, гость осведомился:

-- Профессия?

-- Поэт, -- почему-то неохотно признался Иван.

Пришедший огорчился.

-- Ох, как мне не везет! -- воскликнул он, но тут же спохватился,

извинился и спросил: -- А как ваша фамилия?

-- Бездомный.

-- Эх, эх... -- сказал гость, морщась.

-- А вам, что же, мои стихи не нравятся? -- с любопытством спросил

Иван.

-- Ужасно не нравятся.

-- А вы какие читали?

-- Никаких я ваших стихов не читал! -- нервно воскликнул посетитель.

-- А как же вы говорите?

-- Ну, что ж тут такого, -- ответил гость, -- как будто я других не

читал? Впрочем... разве что чудо? Хорошо, я готов принять на веру. Хороши

ваши стихи, скажите сами?

-- Чудовищны! -- вдруг смело и откровенно произнес Иван.

-- Не пишите больше! -- попросил пришедший умоляюще.

-- Обещаю и клянусь! -- торжественно произнес Иван.

Клятву скрепили рукопожатием, и тут из коридора донеслись мягкие шаги и

голоса.

-- Тсс, -- шепнул гость и, выскочив на балкон, закрыл за собою решетку.

Заглянула Прасковья Федоровна, спросила, как Иван себя чувствует и

желает ли он спать в темноте или со светом. Иван попросил свет оставить, и

Прасковья Федоровна удалилась, пожелав больному спокойной ночи. И когда все

стихло, вновь вернулся гость.

Он шепотом сообщил Ивану, что в 119-ю комнату привезли новенького,

какого-то толстяка с багровой физиономией, все время бормочущего что-то про

какую-то валюту в вентиляции и клянущегося, что у них на Садовой поселилась

нечистая сила.

-- Пушкина ругает на чем свет стоит и все время кричит: "Куролесов,

бис, бис!" -- говорил гость, тревожно дергаясь. Успокоившись, он сел,

сказал: -- А впрочем, бог с ним, -- и продолжил беседу с Иваном: -- Так

из-за чего же вы попали сюда?

-- Из-за Понтия Пилата, -- хмуро глянув в пол, ответил Иван.

-- Как? -- забыв осторожность, крикнул гость и сам себе зажал рот

рукой, -- потрясающее совпадение! Умоляю, умоляю, расскажите!

Почему-то испытывая доверие к неизвестному, Иван, первоначально

запинаясь и робея, а потом осмелев, начал рассказывать вчерашнюю историю на

Патриарших прудах. Да, благодарного слушателя получил Иван Николаевич в лице

таинственного похитителя ключей! Гость не рядил Ивана в сумасшедшие, проявил

величайший интерес к рассказываемому и по мере развития этого рассказа,

наконец, пришел в восторг. Он то и дело прерывал Ивана восклицаниями:

-- Ну, ну! Дальше, дальше, умоляю вас. Но только, ради всего святого,

не пропускайте ничего!

Иван ничего и не пропускал, ему самому было так легче рассказывать, и

постепенно добрался до того момента, как Понтий Пилат в белой мантии с

кровавым подбоем вышел на балкон.

Тогда гость молитвенно сложил руки и прошептал:

-- О, как я угадал! О, как я все угадал!

Описание ужасной смерти Берлиоза слушающий сопроводил загадочным

замечанием, причем глаза его вспыхнули злобой:

-- Об одном жалею, что на месте этого Берлиоза не было критика

Латунского или литератора Мстислава Лавровича, -- и исступленно, но

беззвучно вскричал: -- Дальше!

Кот, плативший кондукторше, чрезвычайно развеселил гостя, и он давился

от тихого смеха, глядя, как взволнованный успехом своего повествования Иван

тихо прыгал на корточках, изображая кота с гривенником возле усов.

-- И вот, -- рассказав про происшествие в Грибоедове, загрустив и

затуманившись, Иван закончил: -- Я и оказался здесь.

Гость сочувственно положил руку на плечо бедного поэта и сказал так:

-- Несчастный поэт! Но вы сами, голубчик, во всем виноваты. Нельзя было

держать себя с ним столь развязно и даже нагловато. Вот вы и поплатились. И

надо еще сказать спасибо, что все это обошлось вам сравнительно дешево.

-- Да кто же он, наконец, такой? -- в возбуждении потрясая кулаками,

спросил Иван.

Гость вгляделся в Ивана и ответил вопросом:

-- А вы не впадете в беспокойство? Мы все здесь люди ненадежные...

Вызова врача, уколов и прочей возни не будет?

-- Нет, нет! -- воскликнул Иван, -- скажите, кто он такой?

-- Ну хорошо, -- ответил гость и веско и раздельно сказал: -- Вчера на

Патриарших прудах вы встретились с сатаной.

Иван не впал в беспокойство, как и обещал, но был все-таки сильнейшим

образом ошарашен.

-- Не может этого быть! Его не существует.

-- Помилуйте! Уж кому-кому, но не вам это говорить. Вы были одним,

по-видимому, из первых, кто от него пострадал. Сидите, как сами понимаете, в

психиатрической лечебнице, а все толкуете о том, что его нет. Право, это

странно!

Сбитый с толку Иван замолчал.

-- Лишь только вы начали его описывать, -- продолжал гость, -- я уже

стал догадываться, с кем вы вчера имели удовольствие беседовать. И, право, я

удивляюсь Берлиозу! Ну вы, конечно, человек девственный, -- тут гость опять

извинился, -- но тот, сколько я о нем слышал, все-таки хоть что-то читал!

Первые же речи этого профессора рассеяли всякие мои сомнения. Его нельзя не

узнать, мой друг! Впрочем, вы... вы меня опять-таки извините, ведь, я не

ошибаюсь, вы человек невежественный?

-- Бесспорно, -- согласился неузнаваемый Иван.

-- Ну вот... ведь даже лицо, которое вы описывали... разные глаза,

брови! Простите, может быть, впрочем, вы даже оперы "Фауст" не слыхали?

Иван почему-то страшнейшим образом сконфузился и с пылающим лицом

что-то начал бормотать про какую-то поездку в санаторий в Ялту...

-- Ну вот, ну вот... неудивительно! А Берлиоз, повторяю, меня поражает.

Он человек не только начитанный, но и очень хитрый. Хотя в защиту его я

должен сказать, что, конечно, Воланд может запорошить глаза и человеку

похитрее.

-- Как?! -- в свою очередь крикнул Иван.

-- Тише!

Иван с размаху шлепнул себя ладонью по лбу и засипел:

-- Понимаю, понимаю. У него буква "В" была на визитной карточке.

Ай-яй-яй, вот так штука! -- он помолчал некоторое время в смятении,

всматриваясь в луну, плывущую за решеткой, и заговорил: -- Так он, стало

быть, действительно мог быть у Понтия Пилата? Ведь он уж тогда родился? А

меня сумасшедшим называют! -- прибавил Иван, в возмущении указывая на дверь.

Горькая складка обозначилась у губ гостя.

-- Будем глядеть правде в глаза, -- и гость повернул свое лицо в

сторону бегущего сквозь облако ночного светила. -- И вы и я -- сумасшедшие,

что отпираться! Видите ли, он вас потряс -- и вы свихнулись, так как у вас,

очевидно, подходящая для этого почва. Но то, что вы рассказываете, бесспорно

было в действительности. Но это так необыкновенно, что даже Стравинский,

гениальный психиатр, вам, конечно, не поверил. Он смотрел вас? (Иван

кивнул.) Ваш собеседник был и у Пилата, и на завтраке у Канта, а теперь он

навестил Москву.

-- Да ведь он тут черт знает чего натворит! Как-нибудь его надо

изловить? -- не совсем уверенно, но все же поднял голову в новом Иване

прежний, еще не окончательно добитый Иван.

-- Вы уже пробовали, и будет с вас, -- иронически отозвался гость, -- и

другим тоже пробовать не советую. А что натворит, это уж будьте

благонадежны. Ах, ах! Но до чего мне досадно, что встретились с ним вы, а не

я! Хоть все и перегорело и угли затянулись пеплом, все же, клянусь, что за

эту встречу я отдал бы связку ключей Прасковьи Федоровны, ибо мне больше

нечего отдавать. Я нищий!

-- А зачем он вам понадобился?

Гость долго грустил и дергался, но наконец заговорил:

-- Видите ли, какая странная история, я здесь сижу из-за того же, что и

вы, именно из-за Понтия Пилата, -- тут гость пугливо оглянулся и сказал: --

Дело в том, что год тому назад я написал о Пилате роман.

-- Вы -- писатель? -- с интересом спросил поэт.

Гость потемнел лицом и погрозил Ивану кулаком, потом сказал:

-- Я -- мастер, -- он сделался суров и вынул из кармана халата

совершенно засаленную черную шапочку с вышитой на ней желтым шелком буквой

"М". Он надел эту шапочку и показался Ивану в профиль и в фас, чтобы

доказать, что он -- мастер. -- Она своими руками сшила ее мне, --

таинственно добавил он.

-- А как ваша фамилия?

-- У меня нет больше фамилии, -- с мрачным презрением ответил странный

гость, -- я отказался от нее, как и вообще от всего в жизни. Забудем о ней.

-- Так вы хоть про роман скажите, -- деликатно попросил Иван.

-- Извольте-с. История моя, действительно, не совсем обыкновенная, --

начал гость.

...Историк по образованию, он еще два года тому назад работал в одном

из московских музеев, а кроме того, занимался переводами.

-- С какого языка? -- с интересом спросил Иван.

-- Я знаю пять языков, кроме родного, -- ответил гость, -- английский,

французский, немецкий, латинский и греческий. Ну, немножко еще читаю

по-итальянски.

-- Ишь ты! -- завистливо шепнул Иван.

Жил историк одиноко, не имея нигде родных и почти не имея знакомых в

Москве. И, представьте, однажды выиграл сто тысяч рублей.

-- Вообразите мое изумление, -- шептал гость в черной шапочке, -- когда

я сунул руку в корзину с грязным бельем и смотрю: на ней тот же номер, что и

в газете! Облигацию, -- пояснил он, -- мне в музее дали.

Выиграв сто тысяч, загадочный гость Ивана поступил так: купил книг,

бросил свою комнату на Мясницкой...

-- Уу, проклятая дыра! -- прорычал гость.

...и нанял у застройщика в переулке близ Арбата...

-- Вы знаете, что такое -- застройщики? -- спросил гость у Ивана и тут

же пояснил: -- Это немногочисленная группа жуликов, которая каким-то образом

уцелела в Москве...

Нанял у застройщика две комнаты в подвале маленького домика в садике.

Службу в музее бросил и начал сочинять роман о Понтии Пилате.

-- Ах, это был золотой век, -- блестя глазами, шептал рассказчик, --

совершенно отдельная квартирка, и еще передняя, и в ней раковина с водой, --

почему-то особенно горделиво подчеркнул он, -- маленькие оконца над самым

тротуарчиком, ведущим от калитки. Напротив, в четырех шагах, под забором,

сирень, липа и клен. Ах, ах, ах! Зимою я очень редко видел в оконце

чьи-нибудь черные ноги и слышал хруст снега под ними. И в печке у меня вечно

пылал огонь! Но внезапно наступила весна, и сквозь мутные стекла увидел я

сперва голые, а затем одевающиеся в зелень кусты сирени. И вот тогда-то,

прошлою весной, случилось нечто гораздо более восхитительное, чем получение

ста тысяч рублей. А это, согласитесь, громадная сумма денег!

-- Это верно, -- признал внимательно слушающий Иван.

-- Я открыл оконца и сидел во второй, совсем малюсенькой комнате, --

гость стал отмеривать руками, -- так... вот диван, а напротив другой диван,

а между ними столик, и на нем прекрасная ночная лампа, а к окошку ближе

книги, тут маленький письменный столик, а в первой комнате -- громадная

комната, четырнадцать метров, -- книги, книги и печка. Ах, какая у меня была

обстановка!

Необыкновенно пахнет сирень! И голова моя становилась легкой от

утомления, и Пилат летел к концу.

-- Белая мантия, красный подбой! Понимаю! -- восклицал Иван.

-- Именно так! Пилат летел к концу, к концу, и я уже знал, что

последними словами романа будут: "...пятый прокуратор Иудеи, всадник Понтий

Пилат". Ну, натурально, я выходил гулять. Сто тысяч -- громадная сумма, и у

меня был прекрасный серый костюм. Или отправлялся обедать в какой-нибудь

дешевый ресторан. На Арбате был чудесный ресторан, не знаю, существует ли он

теперь.

Тут глаза гостя широко открылись, и он продолжал шептать, глядя на

луну:

-- Она несла в руках отвратительные, тревожные желтые цветы. Черт их

знает, как их зовут, но они первые почему-то появляются в Москве. И эти

цветы очень отчетливо выделялись на черном ее весеннем пальто. Она несла

желтые цветы! Нехороший цвет. Она повернула с Тверской в переулок и тут

обернулась. Ну, Тверскую вы знаете? По Тверской шли тысячи людей, но я вам

ручаюсь, что увидела она меня одного и поглядела не то что тревожно, а даже

как будто болезненно. И меня поразила не столько ее красота, сколько

необыкновенное, никем не виданное одиночество в глазах!

Повинуясь этому желтому знаку, я тоже свернул в переулок и пошел по ее

следам. Мы шли по кривому, скучному переулку безмолвно, я по одной стороне,

а она по другой. И не было, вообразите, в переулке ни души. Я мучился,

потому что мне показалось, что с нею необходимо говорить, и тревожился, что

я не вымолвлю ни одного слова, а она уйдет, и я никогда ее более не увижу...

И, вообразите, внезапно заговорила она:

-- Нравятся ли вам мои цветы?

Я отчетливо помню, как прозвучал ее голос, низкий довольно-таки, но со

срывами, и, как это ни глупо, показалось, что эхо ударило в переулке и

отразилось от желтой грязной стены. Я быстро перешел на ее сторону и,

подходя к ней, ответил:

-- Нет.

Она поглядела на меня удивленно, а я вдруг, и совершенно неожиданно,

понял, что я всю жизнь любил именно эту женщину! Вот так штука, а? Вы,

конечно, скажете, сумасшедший?

-- Ничего я не говорю, -- воскликнул Иван и добавил: -- Умоляю, дальше!

И гость продолжал:

-- Да, она поглядела на меня удивленно, а затем, поглядев, спросила

так:

-- Вы вообще не любите цветов?

В голосе ее была, как мне показалось, враждебность. Я шел с нею рядом,

стараясь идти в ногу, и, к удивлению моему, совершенно не чувствовал себя

стесненным.

-- Нет, я люблю цветы, только не такие, -- сказал я.

-- А какие?

-- Я розы люблю.

Тут я пожалел о том, что это сказал, потому что она виновато улыбнулась

и бросила свои цветы в канаву. Растерявшись немного, я все-таки поднял их и

подал ей, но она, усмехнувшись, оттолкнула цветы, и я понес их в руках.

Так шли молча некоторое время, пока она не вынула у меня из рук цветы,

не бросила их на мостовую, затем продела свою руку в черной перчатке с

раструбом в мою, и мы пошли рядом.

-- Дальше, -- сказал Иван, -- и не пропускайте, пожалуйста, ничего.

-- Дальше? -- переспросил гость, -- что же, дальше вы могли бы и сами

угадать. -- Он вдруг вытер неожиданную слезу правым рукавом и продолжал: --

Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке,

и поразила нас сразу обоих!

Так поражает молния, так поражает финский нож!

Она-то, впрочем, утверждала впоследствии, что это не так, что любили

мы, конечно, друг друга давным-давно, не зная друг друга, никогда не видя, и

что она жила с другим человеком, и я там тогда... с этой, как ее...

-- С кем? -- спросил Бездомный.

-- С этой... ну... этой, ну... -- ответил гость и защелкал пальцами.

-- Вы были женаты?

-- Ну да, вот же я и щелкаю... на этой... Вареньке, Манечке... нет,

Вареньке... еще платье полосатое... музей... впрочем, я не помню.

Так вот она говорила, что с желтыми цветами в руках она вышла в тот

день, чтобы я наконец ее нашел, и что если бы этого не произошло, она

отравилась бы, потому что жизнь ее пуста.

Да, любовь поразила нас мгновенно. Я это знал в тот же день уже, через

час, когда мы оказались, не замечая города, у кремлевской стены на

набережной.

Мы разговаривали так, как будто расстались вчера, как будто знали друг

друга много лет. На другой день мы сговорились встретиться там же, на

Москве-реке, и встретились. Майское солнце светило нам. И скоро, скоро стала

эта женщина моею тайною женой.

Она приходила ко мне каждый день, а ждать ее я начинал с утра. Ожидание

это выражалось в том, что я переставлял на столе предметы. За десять минут я

садился к оконцу и начинал прислушиваться, не стукнет ли ветхая калитка. И

как курьезно: до встречи моей с нею в наш дворик мало кто приходил, просто

сказать, никто не приходил, а теперь мне казалось, что весь город устремился

в него. Стукнет калитка, стукнет сердце, и, вообразите, на уровне моего лица

за оконцем обязательно чьи-нибудь грязные сапоги. Точильщик. Ну, кому нужен

точильщик в нашем доме? Что точить? Какие ножи?

Она входила в калитку один раз, а биений сердца до этого я испытывал не

менее десяти. Я не лгу. А потом, когда приходил ее час и стрелка показывала

полдень, оно даже и не переставало стучать до тех пор, пока без стука, почти

совсем бесшумно, не равнялись с окном туфли с черными замшевыми

накладками-бантами, стянутыми стальными пряжками.

Иногда она шалила и, задержавшись у второго оконца, постукивала носком

в стекло. Я в ту же секунду оказывался у этого окна, но исчезала туфля,

черный шелк, заслоняющий свет, исчезал, -- я шел ей открывать.

Никто не знал о нашей связи, за это я вам ручаюсь, хотя так никогда и

не бывает. Не знал ее муж, не знали знакомые. В стареньком особнячке, где

мне принадлежал этот подвал, знали, конечно, видели, что приходит ко мне

какая-то женщина, но имени ее не знали.

-- А кто она такая? -- спросил Иван, в высшей степени заинтересованный

любовной историей.

Гость сделал жест, означавший, что он никогда и никому этого не скажет,

и продолжал свой рассказ.

Ивану стало известным, что мастер и незнакомка полюбили друг друга так

крепко, что стали совершенно неразлучны. Иван представлял себе ясно уже и

две комнаты в подвале особнячка, в которых были всегда сумерки из-за сирени

и забора. Красную потертую мебель, бюро, на нем часы, звеневшие каждые

полчаса, и книги, книги от крашеного пола до закопченного потолка, и печку.

Иван узнал, что гость его и тайная жена уже в первые дни своей связи

пришли к заключению, что столкнула их на углу Тверской и переулка сама

судьба и что созданы они друг для друга навек.

Иван узнал из рассказа гостя, как проводили день возлюбленные. Она

приходила, и первым долгом надевала фартук, и в узкой передней, где

находилась та самая раковина, которой гордился почему-то бедный больной, на

деревянном столе зажигала керосинку, и готовила завтрак, и накрывала его в

первой комнате на овальном столе. Когда шли майские грозы и мимо

подслеповатых окон шумно катилась в подворотню вода, угрожая залить

последний приют, влюбленные растапливали печку и пекли в ней картофель. От

картофеля валил пар, черная картофельная шелуха пачкала пальцы. В

подвальчике слышался смех, деревья в саду сбрасывали с себя после дождя

обломанные веточки, белые кисти. Когда кончились грозы и пришло душное лето,

в вазе появились долгожданные и обоими любимые розы.

Тот, кто называл себя мастером, работал, а она, запустив в волосы

тонкие с остро отточенными ногтями пальцы, перечитывала написанное, а

перечитав, шила вот эту самую шапочку. Иногда она сидела на корточках у

нижних полок или стояла на стуле у верхних и тряпкой вытирала сотни пыльных

корешков. Она сулила славу, она подгоняла его и вот тут-то стала называть

мастером. Она дожидалась этих обещанных уже последних слов о пятом

прокураторе Иудеи, нараспев и громко повторяла отдельные фразы, которые ей

нравились, и говорила, что в этом романе ее жизнь.

Он был дописан в августе месяце, был отдан какой-то безвестной

машинистке, и та перепечатала его в пяти экземплярах. И, наконец, настал

час, когда пришлось покинуть тайный приют и выйти в жизнь.

-- И я вышел в жизнь, держа его в руках, и тогда моя жизнь кончилась,

-- прошептал мастер и поник головой, и долго качалась печальная черная

шапочка с желтой буквой "М". Он повел дальше свой рассказ, но тот стал

несколько бессвязен. Можно было понять только одно, что тогда с гостем Ивана

случилась какая-то катастрофа.

-- Я впервые попал в мир литературы, но теперь, когда уже все кончилось

и гибель моя налицо, вспоминаю о нем с ужасом! -- торжественно прошептал

мастер и поднял руку. -- Да, он чрезвычайно поразил меня, ах, как поразил!

-- Кто? -- чуть слышно шепнул Иван, опасаясь перебивать взволнованного

рассказчика.

-- Да редактор, я же говорю, редактор. Да, так он прочитал. Он смотрел

на меня так, как будто у меня щека была раздута флюсом, как-то косился в

угол и даже сконфуженно хихикнул. Он без нужды мял манускрипт и крякал.

Вопросы, которые он мне задавал, показались мне сумасшедшими. Не говоря

ничего по существу романа, он спрашивал меня о том, кто я таков и откуда я

взялся, давно ли пишу и почему обо мне ничего не было слышно раньше, и даже

задал, с моей точки зрения, совсем идиотский вопрос: кто это меня надоумил

сочинить роман на такую странную тему?

Наконец, он мне надоел, и я спросил его напрямик, будет ли он печатать

роман или не будет.

Тут он засуетился, начал что-то мямлить и заявил, что самолично решить

этот вопрос он не может, что с моим произведением должны ознакомиться другие

члены редакционной коллегии, именно критики Латунский и Ариман и литератор

Мстислав Лаврович. Он просил меня прийти через две недели.

Я пришел через две недели и был принят какой-то девицей со скошенными к

носу от постоянного вранья глазами.

-- Это Лапшенникова, секретарь редакции, -- усмехнувшись, сказал Иван,

хорошо знающий тот мир, который так гневно описывал его гость.

-- Может быть, -- отрезал тот, -- так вот, от нее я получил свой роман,

уже порядочно засаленный и растрепанный. Стараясь не попадать своими глазами

в мои, Лапшенникова сообщила мне, что редакция обеспечена материалами на два

года вперед и что поэтому вопрос о напечатании моего романа, как она

выразилась, отпадает.

-- Что я помню после этого? -- бормотал мастер, потирая висок, -- да,

осыпавшиеся красные лепестки на титульном листе и еще глаза моей подруги.

Да, эти глаза я помню.

Рассказ Иванова гостя становился все путанее, все более наполнялся

какими-то недомолвками. Он говорил что-то про косой дождь, и отчаяние в

подвальном приюте, о том, что ходил куда-то еще. Шепотом вскрикивал, что он

ее, которая толкала его на борьбу, ничуть не винит, о нет, не винит!

-- Помню, помню этот проклятый вкладной лист в газету, -- бормотал

гость, рисуя двумя пальцами рук в воздухе газетный лист, и Иван догадался из

дальнейших путаных фраз, что какой-то другой редактор напечатал большой

отрывок из романа того, кто называл себя мастером.

По словам его, прошло не более двух дней, как в другой газете появилась

статья критика Аримана, которая называлась "Враг под крылом редактора", в

которой говорилось, что Иванов гость, пользуясь беспечностью и невежеством

редактора, сделал попытку протащить в печать апологию Иисуса Христа.


-- А, помню, помню! -- вскричал Иван. -- Но я забыл, как ваша фамилия!

-- Оставим, повторяю, мою фамилию, ее нет больше, -- ответил гость. --

Дело не в ней. Через день в другой газете за подписью Мстислава Лавровича

обнаружилась другая статья, где автор ее предполагал ударить, и крепко

ударить, по Пилатчине и тому богомазу, который вздумал протащить (опять это

проклятое слово!) ее в печать.

Остолбенев от этого слова "Пилатчина", я развернул третью газету. Здесь

было две статьи: одна -- Латунского, а другая -- подписанная буквами "Н.

Э.". Уверяю вас, что произведения Аримана и Лавровича могли считаться шуткою

по сравнению с написанным Латунским. Достаточно вам сказать, что называлась

статья Латунского "Воинствующий старообрядец". Я так увлекся чтением статей

о себе, что не заметил, как она (дверь я забыл закрыть) предстала предо мною

с мокрым зонтиком в руках и мокрыми же газетами. Глаза ее источали огонь,

руки дрожали и были холодны. Сперва она бросилась меня целовать, затем,

хриплым голосом и стуча рукою по столу, сказала, что она отравит Латунского.

Иван как-то сконфуженно покряхтел, но ничего не сказал.

-- Настали совершенно безрадостные дни. Роман был написан, больше

делать было нечего, и мы оба жили тем, что сидели на коврике на полу у печки

и смотрели на огонь. Впрочем, теперь мы больше расставались, чем раньше. Она

стала уходить гулять. А со мной случилась оригинальность, как нередко бывало

в моей жизни... У меня неожиданно завелся друг. Да, да, представьте себе, я

в общем не склонен сходиться с людьми, обладаю чертовой странностью: схожусь

с людьми туго, недоверчив, подозрителен. И -- представьте себе, при этом

обязательно ко мне проникает в душу кто-нибудь непредвиденный, неожиданный и

внешне-то черт знает на что похожий, и он-то мне больше всех и понравится.

Так вот в то проклятое время открылась калиточка нашего садика, денек

еще, помню, был такой приятный, осенний. Ее не было дома. И в калиточку

вошел человек. Он прошел в дом по какому-то делу к моему застройщику, потом

сошел в садик и как-то очень быстро свел со мной знакомство.

Отрекомендовался он мне журналистом. Понравился он мне до того, вообразите,

что я его до сих пор иногда вспоминаю и скучаю о нем. Дальше -- больше, он

стал заходить ко мне. Я узнал, что он холост, что живет рядом со мной

примерно в такой же квартирке, но что ему тесно там, и прочее. К себе как-то

не звал. Жене моей он не понравился до чрезвычайности. Но я заступился за

него. Она сказала:

-- Делай, как хочешь, но говорю тебе, что этот человек производит на

меня впечатление отталкивающее.

Я рассмеялся. Да, но чем, собственно говоря, он меня привлек? Дело в

том, что вообще человек без сюрприза внутри, в своем ящике, неинтересен.

Такой сюрприз в своем ящике Алоизий (да, я забыл сказать, что моего нового

знакомого звали Алоизий Могарыч) -- имел. Именно, нигде до того я не

встречал и уверен, что нигде не встречу человека такого ума, каким обладал

Алоизий. Если я не понимал смысла какой-нибудь заметки в газете, Алоизий

объяснял мне ее буквально в одну минуту, причем видно было, что объяснение

это ему не стоило ровно ничего. То же самое с жизненными явлениями и

вопросами. Но этого было мало. Покорил меня Алоизий своею страстью к

литературе. Он не успокоился до тех пор, пока не упросил меня прочесть ему

мой роман весь от корки до корки, причем о романе он отозвался очень лестно,

но с потрясающей точностью, как бы присутствуя при этом, рассказал все

замечания редактора, касающиеся этого романа. Он попадал из ста раз сто раз.

Кроме того, он совершенно точно объяснил мне, и я догадывался, что это

безошибочно, почему мой роман не мог быть напечатан. Он прямо говорил: глава

такая-то идти не может...

Статьи не прекращались. Над первыми из них я смеялся. Но чем больше их

появлялось, тем более менялось мое отношение к ним. Второй стадией была

стадия удивления. Что-то на редкость фальшивое и неуверенное чувствовалось

буквально в каждой строчке этих статей, несмотря на их грозный и уверенный

тон. Мне все казалось, -- и я не мог от этого отделаться, -- что авторы этих

статей говорят не то, что они хотят сказать, и что их ярость вызывается

именно этим. А затем, представьте себе, наступила третья стадия -- страха.

Нет, не страха этих статей, поймите, а страха перед другими, совершенно не

относящимися к ним или к роману вещами. Так, например, я стал бояться

темноты. Словом, наступила стадия психического заболевания. Стоило мне перед

сном потушить лампу в маленькой комнате, как мне казалось, что через оконце,

хотя оно и было закрыто, влезает какой-то спрут с очень длинными и холодными

щупальцами. И спать мне пришлось с огнем.

Моя возлюбленная очень изменилась (про спрута я ей, конечно, не

говорил. Но она видела, что со мной творится что-то неладное), похудела и

побледнела, перестала смеяться и все просила меня простить ее за то, что она

советовала мне, чтобы я напечатал отрывок. Она говорила, чтобы я, бросив

все, уехал на юг к Черному морю, истратив на эту поездку все оставшиеся от

ста тысяч деньги.

Она была очень настойчива, а я, чтобы не спорить (что-то подсказывало

мне, что не придется уехать к Черному морю), обещал ей это сделать на днях.

Но она сказала, что она сама возьмет мне билет. Тогда я вынул все свои

деньги, то есть около десяти тысяч рублей, и отдал ей.

-- Зачем так много? -- удивилась она.

Я сказал что-то вроде того, что боюсь воров и прошу ее поберечь деньги

до моего отъезда. Она взяла их, уложила в сумочку, стала целовать меня и

говорить, что ей легче было бы умереть, чем покидать меня в таком состоянии

одного, но что ее ждут, что она покоряется необходимости, что придет завтра.

Она умоляла меня не бояться ничего.

Это было в сумерки, в половине октября. И она ушла. Я лег на диван и

заснул, не зажигая лампы. Проснулся я от ощущения, что спрут здесь. Шаря в

темноте, я еле сумел зажечь лампу. Карманные часы показывали два часа ночи.

Я лег заболевающим, а проснулся больным. Мне вдруг показалось, что осенняя

тьма выдавит стекла, вольется в комнату и я захлебнусь в ней, как в

чернилах. Я стал человеком, который уже не владеет собой. Я вскрикнул, и у

меня явилась мысль бежать к кому-то, хотя бы к моему застройщику наверх. Я

боролся с собой как безумный. У меня хватило сил добраться до печки и

разжечь в ней дрова. Когда они затрещали и дверца застучала, мне как будто

стало немного легче. Я кинулся в переднюю и там зажег свет, нашел бутылку

белого вина, откупорил ее и стал пить прямо из горлышка. От этого страх

притупился несколько-настолько, по крайней мере, что я не побежал к

застройщику и вернулся к печке. Я открыл дверцу, так что жар начал обжигать

мне лицо и руки, и шептал:

-- Догадайся, что со мною случилась беда. Приди, приди, приди!

Но никто не шел. В печке ревел огонь, в окна хлестал дождь. Тогда

случилось последнее. Я вынул из ящика стола тяжелые списки романа и черновые

тетради и начал их жечь. Это страшно трудно делать, потому что исписанная

бумага горит неохотно. Ломая ногти, я раздирал тетради, стоймя вкладывал их

между поленьями и кочергой трепал листы. Пепел по временам одолевал меня,

душил пламя, но я боролся с ним, и роман, упорно сопротивляясь, все же

погибал. Знакомые слова мелькали передо мной, желтизна неудержимо

поднималась снизу вверх по страницам, но слова все-таки проступали и на ней.

Они пропадали лишь тогда, когда бумага чернела и я кочергой яростно добивал

их.

В это время в окно кто-то стал царапаться тихо. Сердце мое прыгнуло, и

я, погрузив последнюю тетрадь в огонь, бросился отворять. Кирпичные

ступеньки вели из подвала к двери на двор. Спотыкаясь, я подбежал к ней и

тихо спросил:

-- Кто там?

И голос, ее голос, ответил мне:

-- Это я.

Не помня как, я совладал с цепью и ключом. Лишь только она шагнула

внутрь, она припала ко мне, вся мокрая, с мокрыми щеками и развившимися

волосами, дрожащая. Я мог произнести только слово:

-- Ты... ты? -- и голос мой прервался, и мы побежали вниз. Она

освободилась в передней от пальто, и мы быстро вошли в первую комнату. Тихо

вскрикнув, она голыми руками выбросила из печки на пол последнее, что там

оставалось, пачку, которая занялась снизу. Дым наполнил комнату сейчас же. Я

ногами затоптал огонь, а она повалилась на диван и заплакала неудержимо и

судорожно.

Когда она утихла, я сказал:

-- Я возненавидел этот роман, и я боюсь. Я болен. Мне страшно.

Она поднялась и заговорила:

-- Боже, как ты болен. За что это, за что? Но я тебя спасу, я тебя

спасу. Что же это такое?

Я видел ее вспухшие от дыму и плача глаза, чувствовал, как холодные

руки гладят мне лоб.

-- Я тебя вылечу, вылечу, -- бормотала она, впиваясь мне в плечи, -- ты

восстановишь его. Зачем, зачем я не оставила у себя один экземпляр!


Она оскалилась от ярости, что-то еще говорила невнятно. Затем, сжав

губы, она принялась собирать и расправлять обгоревшие листы. Это была

какая-то глава из середины романа, не помню какая. Она аккуратно сложила

обгоревшие листки, завернула их в бумагу, перевязала лентой. Все ее действия

показывали, что она полна решимости и что она овладела собой. Она

потребовала вина и, выпив, заговорила спокойнее.

-- Вот как приходится платить за ложь, -- говорила она, -- и больше я

не хочу лгать. Я осталась бы у тебя и сейчас, но мне не хочется это делать

таким образом. Я не хочу, чтобы у него навсегда осталось в памяти, что я

убежала от него ночью. Он не сделал мне никогда никакого зла. Его вызвали

внезапно, у них на заводе пожар. Но он вернется скоро. Я объяснюсь с ним

завтра утром, скажу, что люблю другого, и навсегда вернусь к тебе. Ответь

мне, ты, может быть, не хочешь этого?

-- Бедная моя, бедная, -- сказал я ей, -- я не допущу, чтобы ты это

сделала. Со мною будет нехорошо, и я не хочу, чтобы ты погибала вместе со

мной.

-- Только эта причина? -- спросила она и приблизила свои глаза к моим.

-- Только эта.

Она страшно оживилась, припала ко мне, обвивая мою шею, и сказала:

-- Я погибаю вместе с тобою. Утром я буду у тебя.

И вот, последнее, что я помню в моей жизни, это -- полоску света из

моей передней, и в этой полосе света развившуюся прядь, ее берет и ее полные

решимости глаза. Еще помню черный силуэт на пороге наружной двери и белый

сверток.

-- Я проводил бы тебя, но я уже не в силах идти один обратно, я боюсь.

-- Не бойся. Потерпи несколько часов. Завтра утром я буду у тебя. --

Это и были ее последние слова в моей жизни.

-- Тсс! -- вдруг сам себя прервал больной и поднял палец, --

беспокойная сегодня лунная ночь.

Он скрылся на балконе. Иван слышал, как проехали колесики по коридору,

кто-то всхлипнул или вскрикнул слабо.

Когда все затихло, гость вернулся и сообщил, что 120-я комната получила

жильца. Привезли кого-то, который просит вернуть ему голову. Оба собеседника

помолчали в тревоге, но, успокоившись, вернулись к прерванному рассказу.

Гость раскрыл было рот, но ночка, точно, была беспокойная. Голоса еще

слышались в коридоре, и гость начал говорить Ивану на ухо так тихо, что то,

что он рассказал, стало известно одному поэту только, за исключением первой

фразы:

-- Через четверть часа после того, как она покинула меня, ко мне в окна

постучали.

То, о чем рассказывал больной на ухо, по-видимому, очень волновало его.

Судороги то и дело проходили по его лицу. В глазах его плавал и метался

страх и ярость. Рассказчик указывал рукою куда-то в сторону луны, которая

давно уже ушла с балкона. Лишь тогда, когда перестали доноситься всякие

звуки извне, гость отодвинулся от Ивана и заговорил погромче.

-- Да, так вот, в половине января, ночью, в том же самом пальто, но с

оборванными пуговицами, я жался от холода в моем дворике. Сзади меня были

сугробы, скрывшие кусты сирени, а впереди меня и внизу -- слабенько

освещенные, закрытые шторами мои оконца, я припал к первому из них и

прислушался -- в комнатах моих играл патефон. Это все, что я расслышал. Но

разглядеть ничего не мог. Постояв немного, я вышел за калитку в переулок. В

нем играла метель. Метнувшаяся мне под ноги собака испугала меня, и я

перебежал от нее на другую сторону. Холод и страх, ставший моим постоянным

спутником, доводили меня до исступления. Идти мне было некуда, и проще

всего, конечно, было бы броситься под трамвай на той улице, в которую

выходил мой переулок. Издали я видел эти наполненные светом, обледеневшие

ящики и слышал их омерзительный скрежет на морозе. Но, дорогой мой сосед,

вся штука заключалась в том, что страх владел каждой клеточкой моего тела. И

так же точно, как собаки, я боялся и трамвая. Да, хуже моей болезни в этом

здании нет, уверяю вас.

-- Но вы же могли дать знать ей, -- сказал Иван, сочувствуя бедному

больному, -- кроме того, ведь у нее же ваши деньги? Ведь она их, конечно,

сохранила?

-- Не сомневайтесь в этом, конечно, сохранила. Но вы, очевидно, не

понимаете меня? Или, вернее, я утратил бывшую у меня некогда способность

описывать что-нибудь. Мне, впрочем, ее не очень жаль, так как она мне не

пригодится больше. Перед нею, -- гость благоговейно посмотрел во тьму ночи,

-- легло бы письмо из сумасшедшего дома. Разве можно посылать письма, имея

такой адрес? Душевнобольной? Вы шутите, мой друг! Нет, сделать ее

несчастной? На это я не способен.

Иван не сумел возразить на это, но молчаливый Иван сочувствовал гостю,

сострадал ему. А тот кивал от муки своих воспоминаний головою в черной

шапочке и говорил так:

-- Бедная женщина. Впрочем, у меня есть надежда, что она забыла меня!

-- Но вы можете выздороветь... -- робко сказал Иван.

-- Я неизлечим, -- спокойно ответил гость, -- когда Стравинский

говорит, что вернет меня к жизни, я ему не верю. Он гуманен и просто хочет

утешить меня. Не отрицаю, впрочем, что мне теперь гораздо лучше. Да, так на

чем, бишь, я остановился? Мороз, эти летящие трамваи. Я знал, что эта

клиника уже открылась, и через весь город пешком пошел в нее. Безумие! За

городом я, наверно, замерз бы, но меня спасла случайность. Что-то сломалось

в грузовике, я подошел к шоферу, это было километрах в четырех за заставой,

и, к моему удивлению, он сжалился надо мной. Машина шла сюда. И он повез

меня. Я отделался тем, что отморозил пальцы на левой ноге. Но это вылечили.

И вот четвертый месяц я здесь. И, знаете ли, нахожу, что здесь очень и очень

неплохо. Не надо задаваться большими планами, дорогой сосед, право! Я вот,

например, хотел объехать весь земной шар. Ну, что же, оказывается, это не

суждено. Я вижу только незначительный кусок этого шара. Думаю, что это не

самое лучшее, что есть на нем, но, повторяю, это не так уж худо. Вот лето

идет к нам, на балконе завьется плющ, как обещает Прасковья Федоровна. Ключи

расширили мои возможности. По ночам будет луна. Ах, она ушла! Свежеет. Ночь

валится за полночь. Мне пора.

-- Скажите мне, а что было дальше с Иешуа и Пилатом, -- попросил Иван,

-- умоляю, я хочу знать.

-- Ах нет, нет, -- болезненно дернувшись, ответил гость, -- я вспомнить

не могу без дрожи мой роман. А ваш знакомый с Патриарших прудов сделал бы

это лучше меня. Спасибо за беседу. До свидания.

И раньше чем Иван опомнился, закрылась решетка с тихим звоном, и гость

скрылся.


1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   25

Похожие:

Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита iconМихаил Афанасиевич Булгаков Мастер и Маргарита Михаил Булгаков Мастер и Маргарита
Текст печатается в последней прижизненной редакции (рукописи хранятся в рукописном отделе Государственной библиотеки СССР имени В....
Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита iconМихаил Афанасьевич Булгаков Мастер и Маргарита
Роман «Мастер и Маргарита» – визитная карточка Михаила Афанасьевича Булгакова. Более десяти лет Булгаков работал над книгой, которая...
Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита iconДобро и зло в романе «Мастер и Маргарита»
Михаил Афанасьевич Булгаков — великий мастер, своим талантом несущий свет, не скрывая при этом тьмы
Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита iconМихаил Булгаков. Мастер и Маргарита
Ссср имени В. И. Ленина, а также с исправлениями и дополнениями, сделанными под диктовку писателя его
Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита icon1. Михаил Булгаков Михаил Булгаков
Михаил Булгаков, выдающийся писатель ХХ века, едва не погиб от пристрастия к морфию (опиуму)
Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита iconМихаил Афанасиевич Булгаков Мастер и Маргарита
Текст печатается в последней прижизненной редакции (рукописи хранятся в рукописном отделе Государственной библиотеки СССР имени В....
Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита iconМихаил Афанасиевич Булгаков Мастер и Маргарита
Текст печатается в последней прижизненной редакции (рукописи хранятся в рукописном отделе Государственной библиотеки СССР имени В....
Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита iconМастер и Маргарита Михаил Афанасиевич Булгаков
Этого не может быть!". Романный мир "Мастера и Маргариты" полон чудес. Войдя в этот мир, поверив в него, мы рады принять его, как...
Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита iconАрия, градский и михаил булгаков (Меломан Наруто, из цикла «Тайны арийского двора»)
Так уж совпало, что не только у Маргариты Пушкиной, основного автора текстов Арии, но и у многих музыкантов этой группы роман Михаила...
Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита iconМихаил Афанасьевич Булгаков Роковые яйца Книжная полка – Михаил Булгаков
...
Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита iconПроблема времени и пространства (сочинение)
«Мастер и Маргарита». Практически каждый, кто читал этот роман, называет его одним из своих любимых произведений. И это достаточно...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Документы


При копировании материала укажите ссылку ©ignorik.ru 2015

контакты
Документы