Мировой гегемонии западной европы icon

Мировой гегемонии западной европы


Скачать 90.48 Kb.
НазваниеМировой гегемонии западной европы
Размер90.48 Kb.
ТипСтатья


ИВАНОВ Н.А.

УПАДОК ВОСТОКА И УСТАНОВЛЕНИЕ

МИРОВОЙ ГЕГЕМОНИИ ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЫ

(Восток. – 1994. - № 4.- С. 5-18)


Эта статья подготовлена на основе главы для III тома коллективной монографии «История Востока», который сдается в издательство в этом году. Однако, когда этот том выйдет из печати, сказать трудно. Работу же по переосмыслению истории нельзя останавливать. Она и так запоздала. Особенно неуютно чувствуют себя преподаватели. Статья адресована им, но, конечно, не в качестве новой установки, а как материал для размышлений. Хотелось бы, чтобы статья привлекла внимание не только вузовских, но и всех научных работников и послужила основой для новой, более высокой по уровню дискуссии по вечной проблеме «Запад и Восток».


Отставание Востока — одна из наиболее сложных проблем истории нового времени. Ее трудно понять. Еще труднее объяснить: как и почему Европа после тысячи лет периферийного бытия, вдали от центров мировой культуры, в эпоху Возрождения вновь оказалась на передовых рубежах, а к началу XIX в. стала лидером мирового развития?

Это совершенно необъяснимо, если считать экономику, как полагают многие, основой человеческого прогресса, - причиной подъема и падения цивилизации (1). Ведь на протяжении всего средневековья Восток (Азия и страны Северной Африки) в экономическом отношении был впереди Европы, обладал высокой городской культурой, был средоточием торговли и технического мастерства. Да и на рубеже нового времени он продолжал оставаться наиболее богатой и населенной частью мира. В 1500 г. в странах Востока проживало около 288 млн. человек, или 68% всего населения Земли. Вплоть до промышленной революции в Европе на него приходилось не менее 77% мирового промышленного (мануфактурно-ремесленного) производства. Здесь были наиболее плодородные почвы, дававшие сравнительно высокие урожаи. В могольской Индии, например, при Акбаре (1556—1605) средняя урожайность пшеницы составляла 16,6 ц с гектара, ячменя — 13,1 ц, тогда как в странах Западной Европы — 7—8 ц с гектара. Во времена Мартина Лютера лишь одна османская провинция (Верхняя Месопотамия) производила зерна больше и лучшего качества, чем все немецкие земли, вместе взятые. В 1500 г. из 31 наиболее крупного города мира, с населением свыше 100 тыс. каждый, 25 находилось на Востоке и только 4 — в Европе. Вплоть до XVII в. европейцев, побывавших на Востоке, поражали обилие и высокое качество товаров, особенно тканей, большие густонаселенные города, мастерство ремесленников, богатство и могущество правителей. До промышленной революции, практически до начала XIX в., страны Востока экспортировали в Европу в основном потребительские товары и другую готовую продукцию (С. 5-6). Они были поставщиками медикаментов, пряностей, затем кофе, сахара, чая, а также тонких хлопчатобумажных тканей, кашемиров, шелков и других предметов высокой роскоши. В XVI в. прирост населения в Азии составил 35% и был самым значительным в мире. Относительно высоким было благосостояние народных масс. По утверждению современников, крестьяне балканских провинций Османской империи в XVI в. жили значительно, в XVII в.— несколько лучше, чем крестьяне сопредельных стран Запада.

По сравнению с Востоком Европа выглядела более бедной и отсталой частью света. Особенно низким был уровень материального производства. В 1500 г. в странах Запада (католические страны Европы) было 68 млн. жителей, или 16% всего населения земли. На них приходилось около 18% мирового промышленного производства; в расчете на душу населения это было несколько меньше, чем на Востоке. Недоедание и бедность были уделом большей части жителей. Прирост населения, составивший 25% в XVI в., хотя и повысился по сравнению с предыдущим периодом, был ниже, чем в Азии. Лишь страны Южной Европы, и прежде всего Италия и Испания, находились на уровне, близком к богатым странам Востока.

Несмотря на это, Запад оказывал значительное и все возрастающее влияние на ход мировых событий. Его роль в мировой истории совершенно не соответствовала численности населения, его богатствам и другим условиям материальной жизни. Она была явно непропорциональна его природным и человеческим ресурсам. Без всякого преувеличения можно сказать, что рать Запада была значительно выше, чем, например, стран китайско-конфуцианской цивилизации (Китай, Корея, Вьетнам), являвшихся самой богатой и населенной частью мира (22,3% всего населения земного шара в 1500 г.). или стран, входивших в ареал индусской цивилизации (24,1% всего населения). Даже меньшие по численности населения страны арабо-мусульманской цивилизации (11,2% населения, без учета мусульман Поволжья, Индии и Юго-Восточной Азии) были более динамичны и оказывали большее влияние на ход мировой истории, чем Индия и Китай, не говоря уже о менее крупных цивилизациях Внутренней Азии.

Совершенно очевидно, что роль Запада и ведущих цивилизаций Востока определялась факторами нематериального порядка. Она не зависела ни от численности населения, ни от величины ресурсов или территории, находившихся в их распоряжении. Определяющим моментом был уровень развития, а главное — динамизм и жизненная сила отдельных цивилизаций. Однако сравнительный анализ уровней развития, а тем более динамизма встречает немалые трудности. Нет объективного критерия, нет базы для сравнения. В марксистской историографии, исходившей из гегельянских представлений об однолинейности всемирно-исторического процесса, в течение длительного времени господствовал формационный подход и соответственно уровень развития определялся ступенью формационной лестницы, достигнутой тем или иным обществом. При всей простоте и кажущейся объективности, здесь нет главного — самой возможности сопоставлять общества разного типа, идущие разными путями и, следовательно, не повторяющие развитие друг друга. В результате реальный уровень развития отдельных стран и регионов, прежде всего Европы, как правило, не совпадал с оценкой их формационной зрелости, к тому же выставлявшейся довольно произвольно, нередко со значительной долей национально-политических пристрастий.

Вследствие этого сравнительный анализ цивилизаций, их потенциала и уровня развития неизбежно несет в себе элементы субъективизма. Как представляется, наибольшие шансы имеет прямое сопоставление взаимных оценок и самооценок, которые делались представителями различных цивилизаций. В принципе их можно корректировать на основе сравнения военно-политической мощи, выявлявшейся путем пробы сил, а также технологии и общественной производительности труда (С. 6).

При этом надо учитывать, что многие цивилизации имели самодовлеющий характер и как бы отстраняли себя от внешнего мира, вообще от участия во всеобщей истории. Китай, например, рассматривавший себя как центр мира, как вершину и светоч мировой цивилизации, буквально отгородил себя от «варваров» Великой Китайской стеной и не желал иметь с ними никаких отношений, тем более приобщать их к благам своей цивилизации. Вследствие этого роль Китая в мировой истории была сведена к самому минимуму и никак не соответствовала его огромным человеческим и материальным возможностям. Индуистская картина мира в сочетании с общинно-кастовыми институтами превратила ареал индусской цивилизации в такую же самодовлеющую систему, целиком обращенную внутрь и совершенно безразличную к внешнему миру. Лишь две цивилизации на рубеже нового времени обладали духом активного прозелитизма. Это — ислам и западное христианство. Они противопоставляли себя всем другим религиозно-философским системам и видели свою историческую миссию в установлении на Земле нового порядка.

Миссионерский характер религий придавал этим цивилизациям необычайный динамизм и волю к экспансии. Причем ни ислам, ни христианство не исповедовали насилия как средства реализации своих ценностей. И конфликт между ними (как, впрочем, и противостояние всех других цивилизаций) вытекал не из сущности их учений, не из их ценностей и идеалов, а из их несовместимости. Еще Н. А. Бердяев отмечал, что трагизм мировой истории заключался не в борьбе между силами добра и зла, а в конфликте положительных ценностей. Ни одно религиозное учение никогда не отождествляло себя со злом. Напротив, каждое из них призывало к добру и искоренению зла как причины всех бед и несчастий человечества. Однако несовпадение самих понятий о добре и зле, о справедливости в конечном счете являлось источником конфликта. Каждая цивилизация, опираясь на собственную идеологию, стремилась утвердить свои ценности и идеалы, а главное — отстоять их от посягательств извне. Ни ислам, ни христианство не составляли в данном случае исключение. Но, защищая себя, они вступали на путь борьбы, которая имела свою логику развития.

С самого начала ислам и западное христианство были непримиримыми врагами. На протяжении всего средневековья между ними происходила борьба, которая в эпоху Возрождения приобрела характер глобальной конфронтации.

На рубеже нового времени ведущей военной державой ислама, по сути дела всего Востока, была Османская империя. Она активно поддерживала мусульманских правителей Средней Азии, Индии и Восточной Африки, выступая (с 1516 г.— официально) в качестве протектора всех мусульман. Не без ее содействия (нередко оружием, деньгами, инструкторами) в XV—XVI вв. происходило быстрое территориальное расширение мусульманского мира. Особенно значительным оно было в Южной и Юго-Восточной Азии. Основание Малак-кского султаната (1414), рост мусульманских общин в Южном Индокитае, подъем власти ачехских султанов на Суматре, падение державы Маджапахит (1527) на Яве, создание мусульманских государств на Молуккских островах (1486) и островах Кей (близ Новой Гвинеи), на Калимантане, затем на архипелаге Сулу, на Южных Филиппинах (о-в Минданао) и Сулавеси (1605), а также образование империи Великого Могола (1526), воспринявшей наследство Делийского султаната, и разгром Виджаянагара (1565) — самого крупного индусского государства в Индостане — значительно укрепили позиции ислама; в конце XVII в. под его властью находилась уже вся Индия, за исключением ее южной оконечности. Не менее серьезными были позиции ислама во Внутренней Азии и частично в Китае (Юньнань, Ганьсу). Правда, приход к власти династии Мин (1368) и распад Золотой Орды (1502) несколько ослабили положение мусульман. К тому же они столкнулись здесь со встречной экспансией ламаизма и московского православия (С.7).

Еще более широкие перспективы открывались перед исламом в Европе и Африке. В 1453 г. турки-османы взяли Константинополь и сделали его столицей своей империи — нового вселенского халифата. В его состав вошли земли бывшей Византии, т. е. Малая Азия и страны Балканского полуострова. В 1516—1574 гг. к нему были присоединены Месопотамия, Сирия, Египет и другие страны арабского мира. На южных границах этой обширной империи росли и крепли африканские султанаты — Сонгай, Кацина, Кано, Борну, Дарфур, Фунг и Адал. Они охватывали всю территорию Африки к северу от зоны тропических лесов. К югу от экватора под контролем мусульман находились земли, тянувшиеся вдоль побережья Восточной Африки, где у них были такие крупные центры, как Момбаса, Занзибар, Килва, Мозамбик и Софала. Таким образом, весь Черный континент, за исключением его южной оконечности, бассейна Конго и Гвинеи, находился во власти ислама. К этому можно добавить, что транссахарская торговля, Великий Шелковый путь и все торговые коммуникации в бассейне Индийского океана от Мадагаскара до Китая находились в руках мусульман. На картах османских рейсов в начале XVI в. были помечены берега южнополярного материка, еще неизвестного европейским капитанам.

Не будет большим преувеличением, если сказать, что на рубеже нового времени мир ислама выступал как главный претендент на мировое господство. В 1526 г. одновременно со сражением при Панипате, положившим Индию к ногам Бабура, произошла битва при Мохаче (Венгрия), которая открыла туркам путь на запад. Угрозы Мехмеда II, обещавшего кормить своего коня с престола Святого Петра, приобретали вполне реальные очертания. Они были тем реальнее, что в военно-техническом отношении турки-османы не уступали армиям Запада, а в морально-политическом плане имели явное преимущество, поскольку могли рассчитывать на поддержку народных низов и религиозных диссидентов (гугеноты, мориски, антитринитарии, нидерландские гёзы и т. п.), среди которых были широко распространены туркофильские настроения.

Католический мир жил под страхом вторжения. Взятие Гренады (1492), завершившее испанскую Реконкисту, было единичным успехом, к тому же локального значения. Попытки же перенести войну в Северную Африку (1509— 1529), на земли ислама, закончились полным провалом. В 1514 г. объединенные силы крестоносцев потерпели поражение в Венгрии. Более успешными оказались морские походы, имевшие целью достичь Индии и нанести удар в самое сплетение мировых коммуникаций мусульман. В 1492 г. в поисках морского пути в Индию Колумб открыл Америку. В 1509—1533 гг. испанцы и португальцы предприняли завоевание Нового Света и стали хозяевами Атлантики. В 1519—1521 гг. Магеллан впервые пересек Тихий океан и вышел с востока к островам Юго-Восточной Азии. Несколько ранее, в 1498 г., португальцы обогнули мыс Доброй Надежды и появились у главной цели, у берегов Индии. В 1509 г. в сражении у Диу они уничтожили египетский флот и установили контроль над всей акваторией Индийского океана, в 1514 г. достигли Китая, в 1542 г.— Японии.

В самой же Европе положение оставляло желать много лучшего. Турки-османы одержали блестящие победы под Белградом (1521), на Родосе (1522) и под Мохачем (1526). Лишь осенние холода спасли Вену в 1529 г. Тяжелые поражения христиан под Превезой (1538), Алжиром (1541) и, особенно, подготовка крупномасштабного вторжения в Испанию (1568—1569) посеяли панику в католическом мире. И лишь неудачная для мусульман осада Мальты (1565), а главное, сокрушительное поражение в морском сражении при Лепанто (1571) несколько выровняли положение. При Лепанто, по словам М. Сервантеса, «рассеялось заблуждение, в коем пребывали весь мир и все народы, полагавшие, что турки на море непобедимы».

После взятия турками Туниса (1574) и гибели Великой Армады (1588 г.) в мире наступило военно-стратегическое равновесие. Около столетия борьба шла с переменным успехом (С. 8-9). И лишь в конце XVII в. военная конфронтация ислама и западного христианства закончилась поражением мусульманского мира. Сражение под Веной 12 сентября 1683 г. и Карловицкий мир 1699 г. означали прекращение османской экспансии в Европе, а главное — отказ ислама от претензий на мировое господство. В глобальном противостоянии двух миров победителем вышел Запад.

Переломной эпохой, приведшей к установлению военного превосходства Запада, были 1683—1739 годы. До этого времени он не имел явного преимущества; лучшие армии Европы находились в состоянии обороны, отбиваясь от угрозы с Востока. В Азии у европейцев также не было уверенности в своих силах. Они избегали сколько-нибудь значительных столкновений с армиями Китая и могольской Индии. И дело не только в дальности коммуникаций. В отличие от Америки они не решались делать здесь крупные колониальные приобретения и в течение двух с лишним столетий ограничивались захватом отдельных пунктов на побережье, где под защитой флота устраивали свои базы и торговые фактории. В 1750 г. на эти колониальные анклавы приходилось не более 1 % всего населения Азии и Африки.

Положение коренным образом изменилось в середине XVIII в. После 1739 г. ни одна армия Востока не одержала ни одной крупной победы над регулярными войсками Запада. После русско-турецкой войны 1768—1774 гг. население Османской империи вообще утратило веру в возможность противостоять Западу силой оружия. С середины XVIII в.— по мнению ряда историков, со времен сражения при Плесси (1757) в Бенгалии — военные действия европейских стран на Востоке все более приобретали характер репрессалий и карательных экспедиций. Можно сказать, что с этого времени армии Востока были обречены на поражения, и Бонапарт имел все основания заявить, что если «два мамлюка безусловно превосходили трех французов, 100 мамлюков были равноценны 100 французам, 300 французов обыкновенно одерживали верх над 300 мамлюками, то 1 тыс. фразцузов уже всегда разбивала 1500 мамлюков».

Одновременно с этим на Западе стали забываться представления о лучшей жизни на Востоке. В глазах европейцев он утратил прежнюю привлекательность. Оставаясь царством зла и произвола, он все чаще воспринимался как неблагоустроенная часть «света с малограмотным и нищим населением. Жизнь в Европе стала самим европейцам казаться более легкой и зажиточной.

Действительно, после Вестфальского мира (1648) Европа быстро двинулась вперед. Росло ее благосостояние. По уровню общественной производительности труда, а следовательно, и по уровню потребления Европа к середине XVIII в. догнала страны Востока. А еще через полвека превзошла их в экономическом отношении. По расчетам П. Бэрока, в 1750 г. ВНП на душу населения составлял в Западной Европе 190 долл. США (в ценах 1960 г.), в 18ДО г.— 213; в Азии — 190 и 195 долл. соответственно. На Западе самой богатой страной была Франция Людовика XVI (250—290 долл. в 1781 г.), на Востоке — цинский Китай (228 долл. в 1800 г.).

Растущая уверенность Европы в своих силах привела к резкому изменению отношения к Востоку. В 1683—1739 гг. исчез комплекс страха. Постепенно он уступил место комплексу превосходства. В середине XVIII в. широкое распространение получили представления об отсталости Востока. В отличие от предшествующих времен, восточные порядки стали восприниматься не как альтернативная модель социально-политического устройства, а как некое отсталое общество, остановившееся на каких-то более ранних ступенях исторического развития. Сон и неподвижность Востока стали самыми популярными метафорами в Европе. Наиболее четко эти взгляды нашли свое отражение в историко-философской концепции Г, Гегеля (1770—1831), рассматривавшего Восток как некую «первоначальную» форму человеческой цивилизации, которая лишь на 9 Западе двинулась по пути прогресса (С. 9-10). С этого времени Восток стал представать в массовом сознании Европы как олицетворение «варварства» и отсталости.

Соответственно жители Востока утратили уверенность в своих силах. На первых порах предпочитали говорить об «упадке» своих стран, о бездарности и неспособности правителей, затем, особенно во второй половине XVIII в., об «отсталости», прежде всего в военно-техническом отношении. Подобного рода настроения постепенно охватывали все страны Востока, сначала верхи общества, города, лимитрофные и приморские районы, затем низы народа и более глубинные области. Параллельно этому менялся взгляд на европейцев. Высокомерное отношение, едва прикрывавшееся дипломатической учтивостью, в XVIII в. (в Китае — позже) уступило место неподдельному интересу и даже стремлению в чем-то походить на европейцев. Люди Запада стали восприниматься как носители хотя и чуждой, но достаточно высокой культуры, особенно в области науки, техники и образования.

Таким образом, к концу XVIII в. изменившееся соотношение сил стало фактом, признанным как на Западе, так и на Востоке. В чем же причины выявившегося отставания Востока? Кто и в чем виноват? Ответ на этот, казалось бы, простой вопрос вызывает тем большие затруднения, что с позиций сегодняшнего дня трудно себе представить, что Запад был до 1683 г. более бедным и слабым регионом, что над ним постоянно висела угроза завоевания с Востока. Это тем более трудно, писал А. Тойнби, что, «хотя господство Запада было установлено совсем недавно, его рассматривают, как если бы оно было всегда».

Так что же произошло? Что вывело Европу вперед, обеспечило ее господство во всем мире? Или, иначе, в чем причины отставания Востока? Почему он занял подчиненное положение, стал объектом мировой истории?

Явно не заслуживают внимания весьма простые и наивные представления, объясняющие отставание Востока вторжениями кочевников или иноземными нашествиями. Они действительно имели место и приводили к разрушению производительных сил, к крупным опустошениям и депопуляции. Соответственно они задерживали и даже отбрасывали назад развитие целых стран и регионов. Но нашествия и разрушительные войны никогда не были особенностью Востока. Достаточно вспомнить ужасы Реформации и религиозных войн в Европе. Только в результате Тридцатилетней войны 1618—1648 гг. население Германии сократилось с 20 до 7 млн. человек. По своим масштабам подобного рода бедствия вполне сопоставимы с завоеваниями Тимура или Джелалийской смутой, опустошившей целые страны Ближнего Востока.

Еще более надуманной является теория об ограблении колониальных и зависимых стран, возникшая в Европе в середине XIX в. Суть ее сводится к тому, что «невиданный до тех пор по своим масштабам систематический грабеж» неевропейских стран, с одной стороны, привел к разорению и обнищанию Востока, затормозив его «нормальное» развитие, с другой — позволил Европе в ходе так называемого первоначального накопления аккумулировать «громадные денежные суммы», необходимые для развития промышленности. В конечном счете это обрекло страны Востока на «длительную консервацию феодализма и колониального рабства», а на Западе ускорило процесс развития капитализма, который, в силу своей «прогрессивности», обеспечил Европе господствующее положение в мире.

Во-первых, несмотря на многочисленные попытки, не удалось выявить ни масштабы «невиданного грабежа», ни, соответственно, суммы «первоначального накопления». Более того, оценки баланса «платежей» Восток — Запад, произведенные историками, показали, что ничего подобного в истории не происходило. Конечно, отдельным европейским авантюристам удавалось сколотить на Востоке довольно крупные личные состояния. Но в целом общий итог взаимных грабежей, военных авантюр и мирной торговли, своего рода «платежный баланс» Восток — Запад, в течение XVI—XVIII вв. неизменно складывался в пользу Востока. Богатства, захваченные испанскими и португальскими конкистадорами, голландскими и английскими пиратами, более чем уравновешивались призами варварийских, оманских и малайских пиратов, а также монопольно высокими ценами, которые восточные правители устанавливали на свои экспортные товары (С. 10-11). Хронический дефицит Запада в торговле с Востоком покрывался массированными поставками драгоценных металлов. Около 1/3 серебра, добывавшегося в Америке в XVII—XVIII вв., осело в Азии, покрыв 80—90% европейского импорта из стран Востока. И это не считая доходов от войн в Европе и пиратства. Одним словом, золотые миллионы текли не с Востока на Запад, а с Запада на Восток.

С экономической точки зрения все многообразие контактов Восток — Запад в XVI—XVIII вв. (торговый обмен, грабежи, войны) имело своим следствием отток драгоценных металлов из Европы на Восток и способствовало росту сокровищ, находившихся в руках азиатских набобов, мандаринов и пашей. Возникает совершенно другой вопрос, который еще в 1957 г. сформулировал шведский историк Ингрид Хаммарстрэм: «Почему Западной Европе американское золото было нужно не для накопления сокровищ и не для украшения святилищ (как это было в Азии и у туземцев Америки), а для пополнения находящейся в обращении денежной массы, т. е. как средство платежа?»

Во-вторых, вызывает сомнение реальность самого «первоначального накопления» как исторического феномена. Не касаясь всех аспектов этой проблемы, в том числе связанных с аграрной историей Европы, хотелось бы все же подчеркнуть, что Восток при этом не играл никакой роли, как если бы его вообще не существовало. Ни торгово-колониальная экспансия европейских стран, ни все золото Востока не имели никакого значения в ускорении научно-технического и экономического прогресса Европы в XVII—XVIII вв., тем более не являлись «основой» индустриализации Запада. Как показал анализ биографий британских промышленников и их бухгалтерских книг, промышленная революция в Европе, во всяком случае на ее раннем этапе (1760—1815), происходила без участия торгового и банковского капитала. Почти все основатели новых промышленных предприятий были людьми довольно скромного состояния, в большинстве своем выходцами из деревни. Они, конечно, использовали сложившуюся до них инфраструктуру свободного рыночного хозяйства. Но в целом промышленное грюндерство было совершенно особой сферой деловой активности и происходило за счет собственных источников финансирования. Бухгалтерские книги первых британских фабрикантов не фиксируют ни ссуд, ни кредитов, полученных из сферы торговли или банковского дела. Другими словами, если в ходе колониальных авантюр создавались отдельные личные состояния, как, например, во время массового расхищения индийских сокровищ в 1751—1774 гг., то они не направлялись в сферу промышленного производства и, следовательно, не были и не могли быть источником инвестиций в индустриальное развитие Запада.

Наконец, П. Бэрок заметил следующую любопытную закономерность: страны-колонизаторы развивались более медленно, чем страны, не имевшие колоний. Другими словами, чем больше колоний, тем меньше развития. Следует также подчеркнуть, что общественное мнение европейских стран в XVII—XVIII. вв. было настроено резко отрицательно по отношению к колониальной политике. Оно осуждало разорительные заморские авантюры. Они, по мнению европейцев, не окупали связанные с ними расходы и лишь вели к непомерному обогащению самых беззастенчивых дельцов. Да и в современной историографии существует влиятельное направление, которое полагает, что колониальная политика диктовалась военно-политическими и даже религиозно-идеологическим соображениями, не имевшими ничего общего с реальными экономическими интересами.

В несколько измененной форме теория ограбления предстает в концепции «периферийной школы», которая в середине XX в. пришла на смену архео-марксизму. Суть ее в том, что в процессе образования «современной мировой системы» (по Э. Валлерстайну, в два этапа: 1450—1640 гг. и 1640—1815 гг.) возникли новые формы апроприации (С. 11-12). Они заключались в присвоении при посредстве мирового рынка прироста сельскохозяйственного, а затем и промышленного производства. Это присвоение происходило путем «неэквивалентного обмена», основанного на разнице региональных цен и различной покупательной способности золота и серебра. Положительные результаты этой валютно-ценовой игры накапливались — правда, неизвестно почему — исключительно на Западе, позволив ему, первому и единственному в мире, встать на путь самостоятельного капиталистического развития, осуществить индустриализацию и модернизацию общества. В результате Запад занял господствующее положение в международной торговле и стал «центром» мирового развития. Страны Востока соответственно оказались «периферией», а их развитие стало зависеть от интересов и потребностей «центра». По мере включения в «международное разделение труда» и подчинения экономики афро-азиатских стран законам мирового рынка — в конечном счете европейскому капиталу — росла зависимость Востока от «центра» и, как следствие, падало значение внутренних, эндогенных, факторов развития. Другими словами, в процессе «неэквивалентного обмена» природные и человеческие ресурсы «периферийных» стран стали объектом аппроприации со стороны «центра», который, подобно вампиру, питался чужой кровью. Таким образом, отставание Востока, по мнению «периферийной школы», явилось результатом формирования мирового рынка и представляло собой как бы оборотную сторону процветания Запада.

Действительно, в XVI—XVIII вв. наблюдалось значительное увеличение мировой торговли. В частности, объем внешнеторгового оборота Европы, по оценке П. Бэрока, вырос в 1500—1700 гг. в 15 раз. Началось формирование мирового рынка. В конце XVII— начале XVIII в. обозначились его основные очертания, а к 1815 г. он стал реальным фактом истории. Страны Востока к этому времени действительно превратились в поставщиков сельскохозяйственного сырья и полуфабрикатов. Росли «ножницы» цен. Готовые изделия из Европы оплачивались все возрастающими количествами сырого материала из стран Востока. Однако выявить здесь элементы «неэквивалентного обмена» практически невозможно. Ведь необработанный продукт всегда дешевле готовых изделий, тем более товаров высокого качества, которые заключают в себе неизмеримо большее количество знаний, интеллекта и труда. Тем не менее факт остается фактом: в 1815 г. Восток предстает на мировом рынке как отсталая «периферия». Это очевидно и совершенно бесспорно. Спорным является другое: что было причиной, а что — следствием. Иными словами, не является ли отставание Востока не следствием, а причиной его неравноправного положения в «современной мировой системе»?

И в самом деле, историко-статистические расчеты показывают, что вплоть до середины XIX в, Запад просто не мог оказывать сколько-нибудь заметного влияния на экономическое развитие восточных обществ, за исключением, быть может, некоторых прибрежных анклавов. О каком подчинении законам мирового рынка может идти речь, если торговля с Западной Европой нигде не имела первостепенного значения, да и по своему объему стояла в одном ряду с товарооборотом других торговых контрагентов. Например, о каком подчинении и кому может идти речь, если в 1776—1781 гг. на долю всех стран Западной Европы приходилась 1/7 объема внешней торговли Египта, т. е. примерно столько же, сколько на долю Восточной Африки. Остальные 5/7 приходились на долю Индии, Турции, Ирана, Сирии и других восточных стран. О каком деформирующем влиянии можно говорить, если стоимость индийского экспорта в Европу в 1760 г. составляла 0,03—0,04% всего ВНП Индии. Все это ничтожно малые величины, которые не отражались, да и не могли отражаться, на социально-экономическом развитии Востока. Другими словами, крупные страны и мирохозяйственные регионы Азии и Северной Африки вплоть до середины XIX- в. сохраняли полную автономность, развивались по своим внутренним законам и самостоятельно удовлетворяли свои главные потребности. Не следует также забывать, что в XVI—XVIII вв. страны Востока по-прежнему оставались поставщиками на Запад готовых изделий, по преимуществу тканей, и товаров высокой роскоши (сахар, пряности, кофе и т. п:), имея при этом положительное сальдо торгового баланса (С. 12-13). Даже Англия, проявлявшая в международной торговле наибольшую изобретательность, 75% своего импорта из Индии в 1708—1760 гг. оплачивала поставками драгоценных металлов.

Далее, вплоть до середины XIX в., Восток диктовал свои условия торговли. В течение трех с лишним веков обмен товарами между Европой и Азией происходил в соответствии с правилами, которые устанавливались правителями Востока. Китай, например, во время ежегодных ярмарок в Макао (с 1550 г.) и Кантоне (с 1757 г.) сам определял цены и количество товаров, отпускаемых «заморским варварам». Сходная ситуация существовала в мусульманских странах. Кадии выдавали экспортные лицензии, осуществляли надзор или вообще запрещали вывоз тех или иных товаров. Без их разрешения иностранные суда не могли покидать мусульманские порты. Лишь в порядке особой милости султаны предоставляли своим европейским союзникам более благоприятный режим торговли, так называемый режим капитуляций (букв, перечень «глав», статей). В соответствии с ним, европейским купцам позволялось селиться в особых кварталах некоторых османских городов и заниматься там торговыми операциями при соблюдении установленных правил.

Следует подчеркнуть, что жесткие условия торговли не были случайным капризом восточных владык. Это была борьба, мера защиты. В правящих кругах Востока довольно рано осознали опасность торговой экспансии Европы. Около 1580 г. автор «Тарих аль-Хинд аль-Гарби» («История Вест-Индии») предупреждал Мурада III об угрозе, нависшей над мусульманской торговлей вследствие появления европейцев на берегах Америки, Индии и Персидского залива. В. Лъюис нашел на полях этой рукописи пометки, которые в 1625 г. сделал некто Омер Талиб: «Теперь европейцы открыли для себя весь мир; они всюду посылают свои корабли... Раньше товары из Индии, Синда и Китая обычно прибывали в Суэц и распространялись мусульманами по всему миру. Теперь же эти товары перевозятся на португальских, голландских и английских судах во Франгистан (страну франков) и отсюда распространяются по всему свету... Османская держава должна захватить берега Йемена и торговлю, идущую этим путем; иначе европейцы в скором времени установят свою власть над землями ислама».

После Лепанто (1571) и Вены (1683) военные победы отошли в область истории. Бороться с европейским флотом, «захватывать» берега и торговлю было уже невозможно. Океан стал продолжением Запада. Тем не менее правители Востока пытались отстоять свои прежние позиции, действуя всеми доступными им средствами, прежде всего мерами внеэкономического принуждения, запретами и контролем. При этом ни одно правительство Востока не проявило ни достаточной гибкости, ни дальновидности, чтобы приспособить свою политику к изменяющейся ситуации в мировой торговле. Более того, ни одно из них не устояло перед искушением до конца использовать положение единственных производителей и поставщиков. Все они проводили политику монопольно высоких цен и запрещали свободную торговлю. Однако вместо закрепления исторически сложившихся преимуществ это привело к прямо противоположным результатам.

Малая доступность и дороговизна восточных товаров стимулировали их про-1 изводство в Европе, а затем и в других частях света, оказавшихся под контролем европейцев. На мировом рынке один за другим начали появляться альтернативные поставщики, которые стали производить восточные товары лучше и по более дешевым ценам. Тенденция была не нова, но с каждым годом приобретала все большее значение. Бумага была изобретена в Китае; в VIII—X вв. ее производство было налажено в мусульманских странах, в XII в.— Испании, в XIII в, — в Италии. В XV в. Европа начала экспортировать бумагу на Восток (С. 13). Такая же судьба была у сирийского стекла, шелковых тканей, огнестрельного оружия и многого другого.

Более того, в результате монополизации производства и сбыта страны Востока утратили даже те преимущества, которые вытекали из чисто природного фактора: более высокого плодородия почв, теплого климата и т. п. В XVI в. бразильский сахар вытеснил с европейских рынков сахар из Сирии и Египта, «балтийская» пшеница — зерно из арабских стран. К концу XVII в. арабский лен, хлопок и рис утратили свое значение как экспортные культуры и даже на внутреннем рынке были потеснены импортом. Кофе и чай европейских плантаторов подорвали монополию Южной Аравии и Китая. В XVIII в. сахар, кофе и рис из Вест-Индии почти полностью заменили на Ближнем Востоке продукцию местного производства.

Постепенное нарастание этих тенденций, действовавших по крайней мере с эпохи крестовых походов, имело необратимые последствия. В конечном счете оно привело к коренному изменению в характере и структуре европейско-азиатской торговли. К концу XVIII в. она приобрела все наиболее типичные черты «периферийности». И этому в немалой степени содействовали сами восточные правители. В погоне за монопольно высокими прибылями, за европейским золотом и серебром, они растеряли преимущества, созданные историей и природой, утратили положение ведущих производителей и в конце концов уступили свои позиции на мировом рынке альтернативным поставщикам. Другими словами, Восток проиграл в экономическом соревновании, как он потерпел поражение в открытом военно-политическом противостоянии с Западом.

В настоящее время большинство историков придерживается концепции «опережающего развития» Европы. С этой точки зрения отставание Востока было относительным. Его можно представить себе лишь на фоне европейской жизни, по контрасту с Западом. К концу XVIII в. Европа как бы оставила позади страны Востока, в развитии которых не произошло и не происходило никаких принципиальных изменений. Никаких катаклизмов не было. И лишь в сравнении с Западом Восток действительно стал восприниматься как резерват отсталости и застоя.

Феномен отставания Востока требует дальнейшего изучения. Но уже сейчас ясно, что, за исключением отдельных стран, в целом на Востоке не было абсолютного хозяйственного регресса. Даже темпы экономического развития принципиально не отличались от того, что было в Европе. Если обратиться к динамике демографического роста как суммарному отражению экономического развития, то перед нами предстанет следующая картина.


Год

Европа

Азия


Численность населения (млн. человек)

Прирост за предшествующий период (%)

Численность населения (млн. человек)

Прирост за предшествующий период (%)

150

81




280




1600

100

25

375

35

1650

105

5

370

-1

1700

120

14

415

12

1800

180

50

625

50


После Вестфальского мира население Европы выросло в 1650—1800 гг. на 71%. В Китае за это время оно увеличилось на 146%, в Индии — на 27%. В начале XVIII в. Китай, а затем и Европа догнали в экономическом отношении Индию, где в XVII—XVIII вв. наблюдалось постепенное замедление темпов хозяйственного развития. Такой же понижательный характер имела динамика экономического и демографического роста в Японии XVII—XVIII вв., которая тем не менее не застыла на мертвой точке. И лишь в ареале арабо-мусульманской цивилизации по-прежнему отмечался упадок производства, сопровождавшийся сокращением численности населения (С. 14-15). Эта тенденция, прерванная было в 1500— 1580 гг., в XVII в. набрала новую силу и предопределила дальнейший хозяйственный регресс мусульманских стран.

В сфере духовной жизни Востока также не произошло никаких принципиальных изменений. Если не считать элитарных форм, то нигде, даже в мусульманском мире, не было упадка культуры. Она продолжала развиваться в русле традиционных ценностей. Сравнительно высоким был уровень элементарной грамотности, школьного образования и традиционных знаний. По-прежнему интенсивной была религиозная жизнь. Повсюду в периоды мира и социальной стабильности наблюдался достаточно высокий уровень морали и нормативного поведения. Единственное, что в исторической ретроспективе может быть отнесено к элементам культурного застоя или даже отставания,— это сохранение традиционного характера культуры и ее самобытности; другими словами — отсутствие инноваций, сопоставимых с интеллектуальными и культурными достижениями Европы, выявившей в этот период безусловно превосходство своих традиционных ценностей и социально-политических институтов.

В настоящее время большинство историков согласны в том, что ключ к процветанию Европы, к знаменитому «европейскому чуду» XVI—XVII вв., находится в самой Европе. При этом очень многие историки, особенно приверженцы европоцентристских» "концепций однолинейного прогрессивного («линеарного») развития, в частности историки-марксисты, связывают этот подъем Европы с возникновением и утверждением капитализма, а представители сталинской школы — даже с совершением «буржуазных революций», которые якобы сметали все препоны на пути капитализма, упраздняли силой старые порядки в области производственных отношений, тем самым «отменяли» крепостничество и утверждали новый буржуазный строй, открывавший простор для дальнейшего развития производительных сил.

Действительно, в XVI—XVIII вв. на Востоке не было ни «буржуазных революций», ни «вызревания» капиталистических отношений в недрах «крепостничества». Возникает вопрос: почему? Ведь Восток в это время не был отсталым регионом, а в средние века значительно превосходил Европу в технико-экономическом отношении. Почему же Запад, а не Восток стал колыбелью более «прогрессивного» способа производства? Ведь по логике исторического материализма, требующего для перехода к более высокой «формации» наиболее полного развития производительных сил в недрах старого общества, именно Восток был наиболее подходящим регионом для возникновения буржуазно-капиталистических отношений. Именно Восток, прежде всего Индия и Китай, имел до середины XVIII в. более высокий уровень экономического развития, более развитую систему товарно-денежных отношений и более глубокие традиции торговли и ростовщичества. Наконец, здесь были огромные массы обезземеленных пролетаризированных людей, а также крупные денежные накопления, аккумулированные в виде несметных сокровищ. Исходя из подобного рода показателей, особенно связанных с ростом торгово-ростовщического капитала, некоторые советские историки-востоковеды действительно находили на Востоке «предбуржуазные» или «раннебуржуазные» отношения, рассматривая их как эмбрион самозарождающегося вселенского капитализма. Индийские историки-марксисты И. Хабиб и X. Алави, отмечая довольно быстрое развитие в Индии, начиная с XIII в., товарно-денежных отношений, проникновение торгового капитала в сферу ремесленного производства, применение наемного труда, ориентацию ремесла на внешний рынок и удовлетворение потребностей городского населения, имели отнюдь не меньше оснований рассматривать эти явления как предпосылки «автономного капиталистического развития» и даже как начальную ступень «капиталистической трансформации» общества (С.15).

Решающее значение при этом марксизм отводил развитию производительных сил, прежде всего орудий и средств производства. Исторический материализм рассматривает их как основное условие, подготавливающее, помимо воли людей, переворот во всей системе производственных отношений. В соответствии с этим почти все историки-марксисты уделяют самое пристальное внимание научно-техническим инновациям Европы, в первую очередь открытиям и изобретениям эпохи Возрождения. Но ведь Европа не была здесь исключением. Она отнюдь не имела монополии на естественнонаучные знания и технический прогресс. «Порох, компас, книгопечатание,— по словам К. Маркса,— три великих изобретения, предваряющие буржуазное общество», были сделаны в Китае. Сотни других новинок обязаны своим рождением тому же Китаю и в немалой степени стимулировали рост европейского экономического шпионажа. В первой половине XV в. эскадры Чжэн Хэ и Генриха Мореплавателя практически одновременно двинулись на освоение африканских берегов. Да и научно-технические инновации самой Европы не были чем-то неведомым Востоку. В 1485 г. султан Баязид II, через 32 года после выхода первой книги Гутенберга, запретил книгопечатание (по европейской технологии) на арабском, турецком и персидском языках. В 1513 г. Пири Рейс составил «Карту семи морей». Помимо арабских источников, он использовал карту Колумба 1498 г. и португальские лоции Индийского океана, пометив при этом контуры южнополярного материка, который тогда был неизвестен европейцам. В 1685 г. в Дамаске появилось сочинение, содержащее перевод или подробное изложение гелиоцентрической системы Коперника.

Все эти знания и технические новинки не оказали никакого влияния на социально-экономическое развитие Востока. Более того, они отторгались восточным обществом. К концу XVI в., например, прекратили существование мануфактуры, которые были построены в Сирии и Палестине с использованием в качестве двигателя водяного колеса — технологии, завезенной из Северной Испании. Такая же судьба постигла фарфоровые мануфактуры Египта, копировавшие китайские образцы. Никакого капитализма не возникло также в результате развития торговли и мануфактурно-ремесленного производства. Ни в могольской Индии, ни в Китае бурный рост товарно-денежных отношений, торгового капитала и ростовщичества, не говоря уже об усовершенствовании различных форм частного присвоения (и даже владения), не порождал «ничего,— как заметил К. Маркс,— кроме экономического упадка и политической коррупции».

Да и в самой Европе не капитализм с его культом денег, не господство буржуазии, тем более не «буржуазные революции» были причиной «европейского чуда» XVI—XVII вв. Не купцы и не ростовщики-банкиры изменили лицо Запада, раскрыли его интеллектуальный и художественный потенциал. Не они произвели революцию сознания, которая преобразила Запад в эпоху Возрождения и привела к созданию индивидуализированного общества, рационально перестроенного на принципах свободы. Сам капитализм как система свободной рыночной экономики был следствием тех перемен, которые произошли в Европе на рубеже нового времени. Еще в 1973 г. Д. Норт в своем «Подъеме западного мира» отмечал, что научно-технические инновации, рыночные структуры, просвещение, накопление капитала и т. п. были не причиной подъема, а самим подъемом, его проявлением в различных сферах экономической и социальной жизни. Одним словом, капитализм был один из результатов прогресса Запада, раскрытием в области экономики тех потенций, которые заключались в его социальных и духовных ценностях.

На рубеже нового времени ни на Востоке, ни на Западе не произошло ничего такого, что не соответствовало бы их природе. Каждый шел своим путем, ориентируясь на свои ценности и идеалы. С этой точки зрения проблема отставания Востока — это проблема сравнительного изучения цивилизаций, их внутренних возможностей и механизма развития. В конечном счете это проблема человека, его морального и духовного склада, вытекающего из особенностей каждой данной цивилизации (С. 16-17).

Ренессанс и Барокко, весь феномен «европейского чуда» XVI—XVII вв. были естественным следствием и результатом восхождения новой западноевропейской цивилизации. Она сложилась в X—XI вв. на базе римских традиций и учения западно-христианской (католической) церкви. Ее основу составлял свободный человек, самостоятельный и независимый индивид, обладавший личными правами и привилегиями. В отличие от Востока, на Западе преобладало личностное начало, примат частных интересов перед общественными. Чисто христианская идея богочеловечности всемерно укрепляла это начало и требовала от каждого человека бесконечного самосовершенствования, «соработничества» с Богом. Широкое внедрение этих идей в общественное сознание, в основном к началу XVI в., привело к возникновению новой этики и морали, в конечном счете — к становлению суверенной личности («самовластного человека»). Решающее значение при этом многие историки придают установлению в западной церкви обязательного характера исповеди и реализации на практике принципов «трудолюбия» (industriа богословских трактатов), воспринимавшегося как своего рода религиозная аскеза. Труд стал самоцелью. Из проклятия, удела слуг и рабов, он стал высшим религиозно-нравственным идеалом. Концепция труда как долга перед собой и перед Богом, исповедальный самоконтроль и вытекающая отсюда рационализация всякой деятельности в сочетании с вековыми традициями частной собственности и правового сознания способствовали созданию социальных и ментальных структур, обладавших огромным потенциалом саморазвития.

Иное дело на Востоке. Его ведущие цивилизации — китайско-конфуцианская, индусская, арабо-мусульманская, восточноевропейская — имели прямо противоположный характер. Вместо личных прав здесь господствовал единый закон, обязательный для всех. Здесь преобладало общее начало, конформизм, исходивший из убеждения, что существуют общие закономерности, с которыми каждый человек должен сообразовывать свою жизнь. Эта идея о вечных и объективных законах, а также преобладание общего начала над частным, коллектива над личностью предопределяли инерционность жизни и мысли. Масса подавляла единицу и не давала ей возможности проявить себя. При всех различиях в религиозно-нравственной основе и в культуре труда (даже такой высокой, как в Китае), он нигде не был самоцелью, личным делом каждого. Во всех цивилизациях Востока труд представал, прежде всего, как источник благосостояния и имел общественное значение. Труд одного был трудом для всех. Нигде на Востоке человек не отвечал перед собой за результаты своего труда, всегда — перед обществом, кастой или кланом. Аскеза связывалась не с преобразованием, а с уходом от мира. Дух Фауста был абсолютно чужд жителю Востока. Не новое, а нечто прочное и стабильное привлекало восточного человека. В системе ценностей всех цивилизаций Востока доминировала верность прошлому, прежде всего заветам великих предков, открывших законы правильной жизни. Лишь их действительное или мнимое нарушение заставляло восточных людей искать новые пути и решения, призванные в конечном счете восстановить привычный порядок вещей.

Восток шел своим путем. Он не повторял и не собирался повторять путь развития Запада. На протяжении XVI — начала XIX в. он упорно отстаивал свои идеалы, противопоставляя их социальным и духовным ценностям Европы. Правители Востока всячески препятствовали проникновению западных «латинских» идей. Они отчетливо сознавали, что их распространение грозило опрокинуть все здание традиционного общества. В XVII в. Япония, Китай, Сиам были закрыты для европейцев, в других странах контакты с ними строго контролировались.

Лишь очевидное неравенство сил вынудило Восток изменить позицию, От противостояния и изоляции он перешел к постепенному открытию цивилизационных границ. Более того, сознание «отсталости» породило стремление «догнать» Европу, прежде всего в наиболее осязаемых, а главное, сознаваемых областях западного превосходства (С. 17-18). В XVIII в. такой областью являлось военное дело. И не случайно все правители Востока начинали «догонять» Европу с реорганизации своих вооруженных сил. При этом они проявляли интерес исключительно к материальным достижениям западноевропейской цивилизации, в первую очередь к технике и естественнонаучным знаниям. Но даже такой односторонний интерес пробил первую брешь в культурно-историческом сознании Востока и заложил основу процесса европеизации и реформ (С.18).

примечания

Имеется в виду понятие «цивилизация» как культурно-исторического типа в соответствии с концепциями Н. Я. Данилевского и А. Тойнби.

Похожие:

Мировой гегемонии западной европы iconМировой гегемонии западной европы
Статья адресована им, но, конечно, не в качестве новой установки, а как материал для размышлений. Хотелось бы, чтобы статья привлекла...
Мировой гегемонии западной европы iconЭкзаменационные вопросы к курсу лекций «Искусство Средних веков Западной Европы»
Понятие «Средние века»; периодизация истории искусства Средних веков Западной Европы. Специфика культуры и искусства Западной Европы...
Мировой гегемонии западной европы iconНароды Западной и Центральной Европы в V xi вв
С какого события начинается история средних веков в мировой истории? С падения Римской империи
Мировой гегемонии западной европы icon{медицина западной европы в эпохи феодализма, возрождения, капитализма и империализма}

Мировой гегемонии западной европы icon{медицина западной европы в эпохи феодализма, возрождения, капитализма и империализма}

Мировой гегемонии западной европы iconЭкзаменационные вопросы гак 2012
Европа в IX-XI вв. Проблема генезиса и типологии феодализма в странах Западной Европы
Мировой гегемонии западной европы iconЭкономика мира 30. Структура международной экономики
Северной Америки, Западной Европы и Тихоокеанского бассейна с высоким уровнем доходов
Мировой гегемонии западной европы iconСписок литературы по курсу искусство средних веков западной европы
Лазарев В. Н. Происхожденипе итальянского Возрождение. Искусство Проторенессанса. М. 1956
Мировой гегемонии западной европы iconКонтрольные вопросы
Дайте краткую характеристику основных идей управления хозяй­ством по работам мыслителей и деятелей эпохи феодализма в странах Западной...
Мировой гегемонии западной европы iconЦентр туристических услуг «universum» гуо «Институт непрерывного образования»
...
Мировой гегемонии западной европы iconТеатральный педагог найдет в этой книге практический материал о внешнем поведении представителей разных социальных слоев в странах Западной Европы (X-XVIII вв.), а также познакомится с теми конкретными причинами, которыми эти различия вызваны. Я ВХОЖУ
Театральный педагог найдет в этой книге практический материал о внешнем поведении представителей разных социальных слоев в странах...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Документы


При копировании материала укажите ссылку ©ignorik.ru 2015

контакты
Документы