Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории icon

Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории


НазваниеМорис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории
страница1/13
Размер0.59 Mb.
ТипКнига
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

Морис Дрюон

Это моя война, моя Франция, моя боль. Перекрестки истории





Морис Дрюон

Это моя война, моя Франция, моя боль

На перекрестке истории


Книга первая

Весна бедствий


I

Май 1940 года


Пять звездочек на рукавах, крошечные ухоженные белые ручки, которые он охотно поглаживал, такие же маленькие ножки в блестящих зашнурованных ботиночках, короткие седоватые усы, перечеркивающие правильное, но невыразительное лицо, – верховный главнокомандующий ровным, спокойным голосом читал превосходную лекцию Военной школы на тему «Как можно за шесть дней проиграть сражение, которое готовили восемь месяцев».

За высокими окнами ротонды, выходившими в сады набережной Орсе,1 почти вровень с землей двигались какие то странные, похожие на облака тени. Из за них временами омрачался майский свет на обшитых позументом шторах, на потолочной лепнине, на письменном столе в стиле Людовика XV, о который вот уже девяносто лет опирались все министры иностранных дел, и на разложенной на подставке большой карте, перед которой главнокомандующий Гамелен словно ходатайствовал о неведомой доселе награде – медали «За безупречную, но незадачливую службу».

Эту карту севера Франции пересекали большие черные стрелы, направленные на юго запад, где линия фронта выписывала под Седаном огромный котел.

Человек двадцать, частью в темной штатской одежде, частью в мундирах, слушают стоя, в молчании. В первом ряду – британский премьер министр, всего две недели как заступивший на свой пост: массивный, немного наклонивший голову с бизоньей холкой; несмотря на одутловатость черт, они вырезаны энергично, взгляд напряжен.

Черчилль недоумевает, что случилось с французами, не понимает, откуда это смятение на окружающих его лицах. Точно так же не понимал он и безумную тревогу, сквозившую в голосе председателя Совета Поля Рейно, когда тот накануне разбудил его в семь часов утра телефонным звонком. «Мы побеждены, мы проиграли битву», – сказал Рейно. И они договорились срочно созвать Высший военный совет, который сейчас и проходит. После полудня Черчилль сел на «Фламинго» – гражданский транспортный самолет без всякого вооружения. Главу британского правительства сопровождали только два генерала, сэр Джон Дилл и лорд Исмей, а еще простой инспектор Скотленд Ярда в качестве телохранителя.

Оба английских генерала держатся очень прямо, смотрят внимательно.

Стоящий рядом с премьер министром наш маленький президент Рейно, с раскосыми глазами, нервно качает головой слева направо, словно хочет согнать со щеки назойливую муху.

Министры и начальники французского Генерального штаба не в силах скрыть свою подавленность.

Но не менее поразительной, чем сами новости, была безмятежность, с которой главнокомандующий излагал молниеносную стратегию противника.

А ведь никто из присутствующих не мог забыть, как на протяжении восьми месяцев «странной войны» тот же Гамелен в той же позиции перед той же картой указывал на тот же район Седана, заявляя с тем же спокойствием: «Если немцы атакуют, это будет здесь. Я их жду… И готов дать миллиард, чтобы они доставили мне удовольствие атаковать первыми».

Некоторые тем не менее вспоминали тревожный рапорт парламентской делегации, вернувшейся с фронта в марте, где указывалось на недостаточность прикрытия Арденнского сектора. «Существующие оборонительные сооружения не могут обеспечить задержку противника более чем на час – время, необходимое, чтобы поднять тревогу в случае неожиданной атаки, – писал составитель рапорта депутат Теттенже и добавлял патетично: – Есть земли, злосчастные для наших войск».

Значит, не все были слепыми. Но рапорт, отправленный министру обороны, был перенаправлен главнокомандующему, а тот положил его под сукно, усилив сектор лишь одним батальоном – милостыня, поданная национальному представительству.

Что же касается английских генералов, то им наверняка пришла на ум памятная записка их коллеги сэра Алана Брука, который вернулся после осмотра 9 й армии генерала Корапа, удерживающей Седанский затвор. Он был шокирован жалким состоянием, распущенностью, нечистоплотностью и явно низким боевым духом представленных войск. Солдаты, толком не обученные и никем не руководимые, погрязли в бездействии обманчивой войны.

Правда, главнокомандующий мог бы сказать в свою защиту, что правительства отказались применить его план атаки через Бельгию, который он выдвигал в самом начале боевых действий. Оба тогдашних премьер министра, Эдуард Даладье и сэр Невилл Чемберлен, этому воспротивились, чтобы не нарушать нейтралитета бельгийцев, и положились на смутную, несбыточную надежду, что война обойдется без сражений, что блокада поможет одержать верх над Гитлером и в итоге удастся прийти к невесть какому соглашению. В опасные часы пацифизм – плохой советчик.

Но за восемь истекших месяцев Гамелен ни на йоту не изменил свой первоначальный и уже устаревший план. Ничто не заставило его внести изменения в стратегию, даже то, что Польша была стремительно раздавлена и, следовательно, немцы смогли перебросить освободившиеся силы на Западный фронт. Гамелен увяз в оборонительной войне, положив план наступления в долгий ящик. И даже не подумал продлить с помощью масштабных работ такую твердыню, как линия Мажино. В результате Франция оказалась в выжидательной позиции: половина границ закрыта, половина открыта.

Поджидая шанса одержать наполеоновскую победу, Гамелен расхаживал мелкими шажками по ставке, расположенной в казематах Венсенского замка, неудобство которых давало иллюзию мученического стоицизма.

Тем не менее в некоторых штабах обеспокоились этой косностью и принялись изучать невероятный план отвлечения сил противника, который состоял в том, чтобы послать семидесятилетнего генерала Вейгана, бывшего помощника маршала Фоша, с войсками из Сирии и Ливана атаковать Баку с целью перерезать противнику дорогу к нефти и подняться к северу. А в это же время другая армия, направляясь на юг из Скандинавии и Финляндии, перережет немцам железнодорожные пути. И обе экспедиции должны соединиться… рядом с Москвой. Случается, что и в армии мечтают, даже бредят.

10 мая все проснулись, содрогнувшись от внезапного немецкого наступления. И сентябрьский план Гамелена немедленно был принят к осуществлению и превосходно исполнен.

Тридцать пять дивизий, из них девять английских, развернулись, как один человек, вокруг Арденнского шарнира, проникли в Бельгию, поскольку ужасный Гитлер нарушил ее нейтралитет, и ринулись в сторону Голландии, подтягиваясь к линии, почти перпендикулярной лотарингской границе.

Рассуждения главнокомандующего, объяснявшего катастрофу, были безупречны.

Во первых, вторжение в Голландию, план, от которого ждали чуда: «Голландцы располагают несравненным оружием – водой; нажав на кнопку, они могут затопить свою страну и противопоставить захватчику непреодолимую преграду…» – не сработал. Перебросив через каналы мобильные мосты, захватив шлюзы и посты контроля за уровнем воды, в то время как авиация утюжила бомбами страну, повергая ее в смятение, немцы в один день одержали победу над первой линией голландской обороны. А после пяти дней, поскольку любое сопротивление было невозможно, Голландия капитулировала.

Во вторых , 7 я французская армия, ведомая слишком кипучим командиром, который не сомневался, что первым войдет в Берлин, двигалась слишком стремительно. Снабжение боеприпасами не могло за ней поспеть. Продвинувшись до Бреды, армия была вынуждена отойти назад.

В третьих, бельгийцы… бельгийцы, которые так упрямо цеплялись за свой нейтралитет, лишь бы не примыкать к франко британскому союзу, и притворялись, будто верят, что он будет уважен диктатором, на протяжении четырех лет разрывавшим все договоры один за другим… бельгийцы, застигнутые врасплох нападением и также атакованные вопящими самолетами, совершенно потеряли голову, были опрокинуты и немедленно выбиты с их шатких позиций.

В четвертых , Седанский затвор… Тут главнокомандующий был подстрахован, но не войсками, а самым высоким военным авторитетом: неприкосновенным авгуром, высшим воплощением славы нашего оружия, маршалом Петеном. Тот не раз утверждал, в частности, когда был военным министром в 1934 году и выступал перед сенатской комиссией: «Сектор не опасен. Арденнский барьер непроходим для современной армии». Поэтому наверняка его и дали удерживать не самым лучшим подразделениям. «А если противник там все таки пройдет?» – спросил один сенатор. «Его прищемят на выходе», – гордо ответил Петен.

Однако гитлеровские танки прошли, и никто их не «прищемил». Фронт оказался открыт на протяжении восьмидесяти километров, и враг прорвался через брешь. Пятьдесят тысяч пехотинцев бежали перед массой железа пяти бронированных дивизий, и казалось невозможным остановить ни тех ни других.

Ходил упорный слух, что паника в армии Корапа воцарилась еще до начала сражения. Один артиллерийский офицер в приступе безумия приказал своим людям заклепать орудия или вывести их из строя, а затем отходить. Почему ему подчинились, хотя он явно был не в себе? Почему никто не связал безумца, который, впрочем, вскоре покончил с собой?

Такой была картина, которую набросал главнокомандующий, подписав ее потрясающим самообвинением: «Недостаточность численности войск, недостаточность снабжения, недостаточность руководства».

Почему же в таком случае после поражения 1870 года осудили Базена?

Тяжкое молчание воцарилось в ротонде, с каждой секундой все более гнетущее, более трагическое и прерываемое только звуком колес по гравию сада.

Эдуар Даладье, чью плешивость лишь подчеркивают несколько пушистых волосков, склоняет к ковру голову, желая сохранить обманчивую маску сильного человека. «Воклюзский бык», как его называли, похож сейчас скорее на одно из тех изнуренных животных, которые отказываются от схватки и упрямо стоят посреди арены, пока их не прогонят под негодующее улюлюканье толпы.

Потому что это он, Даладье, главный ответственный. Это он, председатель Совета, потом министр национальной обороны, навязал и поддерживал на высшем посту против всех ветров и волн этого консерватора Гамелена, скорее боязливого, чем спокойного, скорее нерешительного, чем вдумчивого, скорее тщеславного, чем уверенного в себе, который еще в 1936 году отсоветовал военное вмешательство по время реоккупации Гитлером Рейнской области. Под тем предлогом, что в нашей армии якобы не предусмотрена частичная мобилизация. А два года спустя, во время Мюнхенского сговора, опять воспротивился атаке и дождался наконец, через восемь месяцев, все так же держа оружие у ноги, что был побит.

Все советовали Даладье заменить Гамелена, про которого знали вдобавок, что он сифилитик и эпилептик. Разве не видели весной 1936 го во время торжественного построения 2 й воздушной эскадры, которую инспектировал главнокомандующий, как он упал на землю и лежал, сотрясаясь, пока его не унесли? Инцидент официально замолчали, но не могли помешать распространению слухов.

По какой причине упорствовал Даладье? Неужели масонские связи оказались сильнее, чем высшие интересы отчизны?

Из за этого между ним и Полем Рейно возникло ужасное напряжение, дошедшее до того, что оба перестали разговаривать друг с другом. И 9 мая, чтобы избавиться от своего неудобного министра обороны, Рейно подал прошение об отставке президенту республики Альберу Лебрену, правда, дав напоследок инструкцию, чтобы Гамелена заменили генералом Энтзигером. Какого числа? 10 мая.

Всеобщее ночное немецкое наступление задержало правительственный кризис и обязало каждого, военного или министра, оставаться на своем посту. Рейно и Даладье согласились вновь заговорить друг с другом. Прекрасная атмосфера единения и решимости перед лицом опасности!

Новые, более густые тени возникли перед окнами. Заинтригованный Черчилль приблизился и сделал знак генералу Исмею подойти к нему. Они увидели в саду худых и элегантных господ в хорошо отутюженных брюках, в галстуках с жемчужной заколкой, которые толкали садовые тачки, свозя к костру кипы зеленых папок, громоздившихся перед крыльцом. Это сжигали архивы Министерства иностранных дел.

Вся прекрасная дипломатическая работа на протяжении двадцати лет, особенно европейское направление, все эти дивные посольские депеши… «Имею честь довести до сведения Вашего Превосходительства… Хорошо информированные круги полагают… Кажется желательным, чтобы департамент… Из моей беседы с канцлером я извлек впечатление, что…», тайные переговоры, подготовка соглашений, шифрованные донесения – все это кончалось в пламени и дыме, омрачавшем свет весеннего дня. По всей видимости, правительство готовилось покинуть Париж.

И действительно, Черчиллю трудно понять, что случилось с французами, что за смятение, что за паника их охватила. До каких пор они будут отступать? И он внезапно спрашивает, почему на заседании не присутствует г н Жорж Мандель, министр по делам колоний. Ему отвечают, что министр колоний не входит в Военный совет. Это кажется Черчиллю странным.

Он спрашивает также, что рекомендует и что готовит его друг генерал «Джордж».

Ему могут лишь ответить, что генерал Жорж, командующий армиями Северо Запада, все еще не оправился от ран, полученных во время покушения в Марселе, которое стоило жизни королю Югославии Александру и министру Луи Барту. Генерал Жорж настолько слаб, что, узнав о прорыве фронта, рухнул, разразившись рыданиями. С тех пор офицеры штаба вынуждены его поддерживать, внушать ему позицию и подсказывать речи.

Поль Рейно вновь берет слово:

– Генерал Жорж настаивает, господин премьер министр, на необходимости усиления авиационной поддержки. Все, что Англия может предоставить…

Черчилль, чья сигара погасла, возвращается к карте фронта и Седанского котла, который должен еще больше увеличиться. На своем рокочущем французском он спрашивает Гамелена:

– Где и когда вы намереваетесь атаковать фланги этого bulge… котла?

Главнокомандующий пожимает плечами, словно вопрос напрасен и почти неприличен.

– Где ваши стратегические резервы? Где маневренная группировка? – настаивает Черчилль.

Присутствующие поднимают голову, немного удивленные тем, что гость использует точные технические термины, что предполагает хорошее знание, причем на двух языках, военного искусства.

– Нет никаких, – невозмутимо отвечает Гамелен.

У Черчилля словно отнимается язык. Кажется, что он погружен в созерцание костров в саду. Из вежливости никто ничего не говорит. В истории сражений мало найдется примеров подобной некомпетентности.

Среди всеобщей растерянности только адмирал Дарлан, командующий военно морским флотом, сохраняет безразличный вид. Провал сухопутных сил его не касается. Как знать, не послужит ли этот разгром некоторым его тайным замыслам? Его нетронутые эскадры остаются единственной реальной силой Франции.

Возомнивший себя тринадцатым цезарем, этот франкмасон (и он тоже), этот соглашатель, этот честолюбец лелеял политические амбиции. Выйдя с той же набережной Орсе в декабре прошлого года после достаточно унизительного и бесполезного ужина, данного немецким послом Риббентропом, он шепнул Полю Рейно: «Нам надо договориться, вам и мне, чтобы править страной». По крайней мере, одно теперь ясно: отныне ему надо вычеркнуть Даладье из комбинации, если он хочет взобраться ступенькой выше на капитанском мостике.

Повернувшись к Черчиллю, Рейно вновь начинает умоляющим тоном:

– Самолеты – вот в чем мы особенно сейчас нуждаемся. Отправьте нам все, что у вас есть. Лишь это может спасти ситуацию.

Черчилль понимает, что только ради авиации его и вызвали. Только это ему и твердят, как заклинание: «Самолеты, самолеты!» Он дает понять, что авиация существует для того, чтобы «очищать небо», а не для того, чтобы атаковать танки.

Накануне на Даунинг стрит он собрал свой военный кабинет. Драматическое заседание. Слово взял маршал авиации Даудинг, командующий воздушным флотом, Стаффи,2 как его прозвали. Безапелляционным тоном, не боясь возражать самому премьер министру, он предъявил свои подсчеты и заявил, что с учетом уже понесенных потерь, которые составляют примерно четыреста машин, он может обеспечить национальную оборону только при наличии двадцати пяти эскадрилий истребителей. Их у него осталось всего двадцать восемь.

Отметив эти цифры, он поднялся и вручил свой листок премьер министру. Потом, все такой же педантично точный, вернулся на место и с громким стуком положил карандаш перед собой.

Этот жест, который с его стороны лишь указывал, что он закончил говорить, был истолкован членами кабинета самым трагическим образом. Все решили, что маршал дает понять: если ему не оставят требуемое количество самолетов, он подаст в отставку.

Стоя в ротонде, Уинстон Черчилль посмотрел на Рейно и ответил ему одновременно печально и твердо:

– Я дам приказ отправить четыре эскадрильи.

Едва поражение было переварено, французские ответственные лица охотно заговорили, что англичане отказались им помочь.

На самом деле будущее докажет, что Стаффи Даудинг, стукнув карандашом, спас Великобританию, а стало быть, и всю Европу.


II

Монлери


А я, что в это время делал я? Кружил на месте, в прямом смысле слова, на автодроме в Монлери. Там собрали всех аспирантов моторизованной кавалерии последних выпусков Сомюра и Монтобана в подразделение, названное Центром организации бронеавтомобилей и мотоциклов. Слово «организация» тут явно было неуместным.

В этой странной войне войска не несли больших потерь. Так что сотни молодых офицеров в своем первом чине ожидали тут назначения в воюющие части, которые и не думали воевать. Мы были расквартированы в соседних деревнях Лина и Маркусси и осваивали новые модели бронеавтомобилей, вышедшие с наших оружейных заводов. Но не требовалось ста часов езды по плоскому треку, чтобы научиться ими пользоваться. Упражнения в стрельбе были редкими; необходимо было беречь боеприпасы, даже холостые.

О том, чтобы упражняться на мотоцикле, и речи не было; командиры взводов, которыми нам предстояло стать, передвигались только в его неудобной коляске.

Прибыв в самом начале мая, первые десять дней я ужасно скучал. Пока мы располагались вблизи Парижа, придирчивое начальство предоставляло увольнения крайне скупо.

Я снял комнату в городе, рядом со старой мрачной башней, отмечавшей при одном из первых Капетингов, девять веков назад, границу Французского королевства. Иногда ко мне приезжала жена, когда работа на радио ей позволяла. В свои пустые вечера я продолжал написание «Мегарея». Но чему теперь послужит эта пьеса?

Меня навестил дядя, Жозеф Кессель. Будучи военным корреспондентом, он разъезжал по армиям и с восторгом рассказывал о генерале Латтре де Тассиньи, который принимал его в своей 14 й пехотной дивизии в Ретеле. Дядю сильно впечатлили выправка, тренированность и воодушевление солдат – контраст с вялостью прочих частей был разительным.

Я тотчас же попросил его похлопотать у этого генерала, чтобы он вытребовал меня, если возможно, в свою группу моторизованной разведки.

Наступило 10 мая, и это вызвало среди нас недолгий прилив энтузиазма: наконец хоть что то сдвинулось с места! Увы, сдвинулось слишком быстро. Разумеется, войска понесли потери, но из за разгрома части отводили назад так поспешно, что теперь никто не знал, как их найти, чтобы нас туда срочно отправить.

Зато свалившийся с неба приказ велел перебросить в наш Центр всю самодвижущуюся технику, стоявшую в парках или на заводах, даже недоделанную. И одновременно призвали всех резервистов. Их прибытие происходило в величайшем беспорядке, а на опустевших рабочих местах царила лихорадочная неразбериха. «Быть в этот момент в тылу – это уже слишком; и притом все напрасно, это превосходит всякие границы», – писал я своей жене Женевьеве в одном из тех писем, что она не взяла с собой. Нетерпение, из за которого я дерзил начальству, стоило мне пятнадцати суток ареста, впрочем, и они мало что изменили.

Из за невозможности зачислить нас в беспорядочно отступающие части было решено сформировать «вольные отряды», способные отправиться в спешном порядке на поддержку тех частей, которые попали в трудное положение.

Именно в эти дни Жефу удалось достать мне «Войну и мир» в трех томах в старом изящном переводе Вогюэ. Я с восторгом начал читать; так и прошла со мной всю кампанию, отмеченную странными совпадениями с отступлением русских войск 1812 года, книга, которая отныне стала для меня шедевром из шедевров.

Меня назначили командовать одним из таких «вольных отрядов». Его оснащение было довольно странным. Моя главная огневая сила состояла из старого учебного танка времен предыдущей войны и двух бронеавтомобилей, на сей раз новехоньких: на них даже не успели установить башни. В этих машинах торпедо, спортивных броневиках, стрелок был подставлен любому мало мальски прицельному выстрелу из винтовки.

Кроме того, я располагал двумя звеньями мотоциклистов, причем лишь некоторые мотоциклы с коляской были снабжены ручными пулеметами, и одним полугусеничным бронетранспортером – наполовину на колесах, наполовину на гусеницах, – который мог перевозить дюжину так называемых моторизованных кавалеристов, вооруженных простым карабином. И с этим я собирался спасать Францию!

Требовалось срочно познакомиться с моими резервистами, которые все были в два раза старше меня, распределить между ними обязанности и обучить вождению машин и обращению с оружием.

Я командовал своим «вольным отрядом» всего два дня, поскольку на третье утро был вызван к полковнику, который заведовал Центром.

– Вы затребованы в группу разведки четырнадцатой пехотной дивизии. Телеграмма только что пришла.

– Когда я могу отправляться, господин полковник?

В моей голове сундучок был уже собран.

– Нет транспортных средств, – ответил полковник.

– Неважно, – сказал я ему, – как нибудь выкручусь и сумею добраться до Ретеля.

– Невозможно. Во первых, мы не знаем, там ли еще дивизия, и к тому же должны дождаться письменного подтверждения из Кавалерийского управления.

После радости – холодный душ. Я добровольно вызвался отправиться в Париж за подтверждением.

– Кавалерийское управление эвакуировано, и мы не знаем, где оно находится… Надо ждать. Естественно, вы освобождены от вашего командования.

Такова история моего первого сорвавшегося назначения. Были и другие.

В общем, я пошел сказать «прощай» своему «вольному отряду». У унтер офицера взвода, довольно заслуженного старшины национальной гвардии, увлажнились глаза, когда я объявил о своем уходе.

– Мы бы за вами куда угодно, господин лейтенант, – сказал он мне.

Доверие в трудные времена устанавливается быстро.

Мне оставалось только поблагодарить его и снова ждать.

У меня щемит сердце, когда я воскрешаю в памяти простые образы своих товарищей. Конечно, мы были побеждены, но не потому, что французы не хотели драться; я сталкивался с этим сто десять тысяч раз на протяжении нескольких недель той прискорбной кампании. Мы были побеждены неподготовленностью, некомпетентностью, одним словом, ничтожеством на всех уровнях наших штабов. Мой случай был всего лишь бледной иллюстрацией, с самого низа лестницы, катастрофической стратегии генерала Гамелена и катастрофического решения тех, кто назначил и поддерживал этого человека, неспособного занимать столь важный пост.

Шли дни, принося все более и более тревожные новости. Появлялись названия, никогда не слыханные в истории наших сражений. Форж лез О. Когда французы узнали, что немцы в Форж лез О, воистину небо обрушилось им на голову. Однако вражеские авангарды были уже сорока километрами южнее. Каждый день объявляли вчерашнюю драму.

Дорога на Орлеан, проходившая через Монлери, была забита беженцами. Сначала это были большие лимузины с белыми колесами и ливрейными шоферами богатой буржуазии из Голландии, Бельгии и Люксембурга, потом – частные автомобили, которые следовали друг за другом почти вплотную. Наконец начался исход в собственном смысле слова, где все было вперемешку: грузовики, конные повозки, велосипеды, даже ручные тележки. И пешеходы с узлами на плечах – напуганные люди, бегущие из своих деревень, над которыми с воем проносились немецкие самолеты.

Казалось, вся Франция скатывается с севера на юг в огромном человеческом потоке. Сколько их было, тех беглецов? Восемь, десять миллионов? Только дети в толпе выглядели веселыми; для них это было приключением. Как можно упрекать в бегстве наших фламандцев, наших пикардийцев, наших мёзийцев, если булочник закрыл свою лавку, автомеханик запер мастерскую, а мэр, нотариус и даже врач больше не отвечали?

Не было никаких сомнений, что наш Центр с минуты на минуту тоже должен будет эвакуироваться.

Поскольку я ничем не командовал, мне дали, что осталось: сорок гусеничных тележек для снабжения пехоты, прямо с завода. Хотя они делали не больше тридцати километров в час и были лишены всякой защиты, их, по гениальной мысли какого то инженера оружейника, превратили в боевые машины, закрепив на пассажирской стороне авиационный пулемет без прицела. Кроме того, выхлопной горшок там располагался между двумя сидящими пассажирами, примерно на уровне их лиц, и быстро накалялся. Даже краснел в ночи. Экипированный таким образом, я был готов творить разрушения!

К тому же любопытное совместительство: меня назначили офицером связи.

Я нашел приданных мне резервистов перед ангаром, где спали мои машины. Выглядели они неважно. Самый решительный из них вышел вперед и заявил:

– Господин лейтенант, нас посылают на верную смерть.

– Станьте по стойке «смирно». Что заставляет вас так говорить?

– Никто из нас не умеет водить, господин лейтенант.

Настал мой черед испытывать беспокойство.

– Но меня уверили, что вы все водители!

– Не машин, господин лейтенант. Мы водим в поводу вьючных лошадей для верховой кавалерии.

Великолепная сообразительность канцелярий! Никто и не заподозрил подвоха. Я постарался остаться спокойным.

– Ну что ж, я тоже не умею водить эти машины, – сказал я. – Научимся вместе.

Подойдя к ближайшей танкетке, я залез в неудобную кабину. Устройство было простым. Стартер, акселератор, два рычага, чтобы управлять гусеницами: для левой руки и для правой. Если блокировать одну, машина крутилась на месте; если блокировать обе, останавливалась. Имелся также задний ход, который при первом же маневрировании позволил мне вдрызг разнести один из столбов ангара. Я поездил какое то время по окрестной территории, взобрался на откос, потом спустился.

Через два часа все мои люди умели делать то же самое. Мы перешли к обращению с пулеметам и, что было довольно просто, поскольку, как я уже сказал, на них не было прицела. Так мы достигли места нашей стоянки в Маркуси.

Офицерская столовая, устроенная в прекрасном буржуазном доме, была, когда я туда прибыл, тиха, пустынна и занята лишь каким то старшим аджюданом, возлежащим на диване.

Мы представились друг другу. Он говорил с чудовищным русским акцентом и, едва узнав мою должность, уже называл меня не иначе как «танкеточным аспирантом». Я довольно быстро усвоил его распорядок. Он вставал в семь утра, пил свой кофе. Полчаса спустя звал: «Гаспада оффцеры, ко мне. Сделайте построение». Он присутствовал на перекличке, потом возвращался в столовую, где ждал, пролистывая газету, часа перно. После обеда опять ложился на диван, около четырех просыпался, потягивался и говорил: «Работа закончена». Так я познакомился с тем, кого годы спустя узнаю уже знаменитым, – генералом Румянцевым, графом, великим офицером ордена Почетного легиона, кавалером ордена «За освобождение», не считая уймы благодарностей в приказе, полученных за все кампании Свободной Франции, и вдобавок удостоенного английского Military Cross.3

Местом расположения войск командовал лейтенант резервист, человек лет под пятьдесят, довольно добродушный и словно уставший от жизни. Он не очень то заботился о дисциплине, поверки были лишь для виду. От взвода к взводу слышался один и тот же припев: «Три человека в госпитале, четыре в санчасти, два в наряде у мэра, шесть в увольнении…»

Хотя я был одним из самых младших по чину, комендант, казалось, возымел ко мне доверие. Накануне начала эвакуации он попросил меня сделать перекличку вместо него. «Постарайтесь собрать как можно больше народу…»

Я увидел перед собой едва сотню человек, довольно вяло стоявших по стойке «смирно», хотя должны были присутствовать четыреста.

Тогда мне показалось, что пора прибегнуть к решительным мерам, по крайней мере устным.

– Через два часа состоится новая поверка. Отсутствующие будут объявлены дезертирами и преданы военному суду.

Абсурдно говорить о трибуналах в разгар повального бегства. Но слова порой творят чудеса. Через два часа личный состав был почти полон.

Следующий день ушел на то, чтобы организовать транспортную колонну, растянувшуюся примерно на километр. Две сотни машин всякого рода: грузовики, прицепы, автобусы, мотоциклы, реквизированные легковушки с закрытым верхом и, естественно, мои гусеничные тележки. Четыре сотни человек на борту этого разношерстного каравана, причем почти без огневых средств. Впрочем, речь шла не о сражении, но, увы, о бегстве.

– Приказано завтра вечером перейти Луару у Божанси, – сказал мне пожилой лейтенант. – Вы возглавите колонну.

Другими словами, командование. Мне было двадцать два года. Я не сохраню о Монлери добрых воспоминаний.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

Похожие:

Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconМорис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории
Военной школы на тему «Как можно за шесть дней проиграть сражение, которое готовили восемь месяцев»
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconМорис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль. Перекрестки истории
Морис Дрюон — один из самых знаменитых французских писателей — никогда не запирался в башню из слоновой кости, не был писателем-отшельником....
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconМоему читателю
Если Вы нашли её, смело берите! Быть может, это я оставила её здесь для Вас. Но если кто-то захочет продать Вам эту книгу, знайте,...
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconКим Филби Моя тайная война
«Ким Филби. Моя тайная война: Воспоминания советского разведчика»: Военное издательство; М.; 1989
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconАйседора Дункан Моя жизнь. Моя любовь
Я пришла в ужас не потому, что жизнь моя менее интересна, чем любой роман, или в ней меньше приключений, чем в фильме, не потому,...
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconЭссе на тему «Индия моя страна»
Индия -моя страна ? Моя страна-Россия. Наша! Детство –небольшой поселок,юность –учеба в областном центре,становление в нем,как независимой...
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconдля группового участия в конкурсе на мультимедийное оформление гимнов России и Ханты-Мансийского автономного округа-Югры «Это моя Страна, это моя Югра»
Количество человек в группе
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории icon«Наркотики? Нет, спасибо, я сёрфер» «drugs, no thanks I'm a surfer»
Барселоне и 14 дней на острове Канарского архипелага с феерическим названием Фуэртовентура. Я и моя семья – моя любимая жена, дорогая...
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconГеннадий Трошев Моя война. Чеченский дневник окопного генерала «Моя война. Чеченский дневник окопного генерала»
Автор книги Геннадий Трошев – одна из ключевых фигур в событиях на Северном Кавказе. Родом из этих мест, генерал последние шесть...
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории icon«Моя Кондопога» Общие положения
Настоящее Положение определяет порядок и условия проведения творческого конкурса «Моя Кондопога» (далее – Конкурс)
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconНикогда не думал, что настанет день, когда я буду писать такие вещи…
Музыка – это нечто такое, что я не могу описать никакими словами; это моя религия, моя пища, мой наркотик, мой собственный мир, в...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Документы


При копировании материала укажите ссылку ©ignorik.ru 2015

контакты
Документы