Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории icon

Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории


НазваниеМорис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории
страница3/13
Размер0.59 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

V

Луара без боя


Удивительным в этом великом, беспорядочном бегстве было то, что связь работала почти исправно. Связные, младшие офицеры или унтер офицеры, как то выкручивались, чтобы найти на местности разрозненные отряды и передать им приказ командования, которое само находилось в движении.

Так я узнал, что мое подразделение гусеничных тележек приписано в качестве «резервного элемента» к тактической группировке Сен Ломе, базировавшейся где то между Анжером и Нантом.

Кто такой был Сен Ломе? Полковник, которому поручили собрать все, что пересекло Луару, начиная с Орлеана. Этому человеку достался фронт примерно в четыреста километров.

Во всех войсках бродила надежда, мечта, выраженная одной фразой: битва при Луаре. Мы окопаемся на реке, заградим все пункты перехода, будем вести наблюдение за берегами, выстроим непрерывную линию огня. Луара станет нашей Марной. Мы до конца хранили иллюзии.

Мне предстояло искать постоя близ Шенонсо, в Блере сюр ле Шер. Очаровательное местечко, красивый берег. Я позволил своим людям искупаться. Картина былых времен: все эти голые и белые солдаты, играя и брызгаясь плещущиеся в воде средь солнечных бликов.

Я заметил на некотором расстоянии большой черный лимузин с открытой дверцей, остановившийся у обочины, приблизился и обнаружил Жозефа Поля Бонкура, узнаваемого по маленькому росту и великолепным седым, волнистым волосам. Он созерцал реку. Социалист раскольник, создавший собственную партию, он недолго был председателем Совета, и шесть раз министром между 1932 и 1938 годами. Личность в высшей степени политическая. Он был известен своим воинственным красноречием.

Я встречался с ним один два раза до войны, поэтому представился. Казалось, он был рад завязать беседу.

– Это мой избирательный округ… Я родился совсем неподалеку отсюда… Вот, смотрю на родные места… Увы!

У него было тяжело на сердце. Он пригласил меня сесть в его машину и захотел разделить со мной, несмотря на теплую погоду, меховое одеяло, которое набросил мне на колени. Мой мотоцикл следовал за нами.

– Ну, лейтенант, расскажите мне новости. Я ведь ничего не знаю. Где немцы?

Я был изрядно удивлен. Выходит, этот государственный деятель, так давно подвизавшийся на авансцене, не имел никаких прямых сведений о ситуации и ждал, что его просветит бедный кавалерийский аспирант!

Конечно, общее положение дел никакого оптимизма не внушало, но у меня имелся и более серьезный повод для беспокойства: как снабдить бензином свои машины? На военных складах горючего не было. На гражданских пунктах распределения подвалы стояли пустыми. Неужели у меня глупо заглохнут моторы и я окажусь на обочине, ожидая, что меня подберет неприятель?

Было ясно, что никаких шансов найти бензин, пока мы не доберемся до Анжера, у меня нет. Мы отстояли от него на сто пятьдесят километров. Я велел проверить баки всех танкеток. Это расстояние они еще могли одолеть. Если две три остановятся, я найду их по возвращении, как Мальчик с пальчик свои камешки.

А сейчас – скорость двадцать пять километров в час, чтобы не потреблять слишком много горючего. У нас на это шесть часов. Тем временем стемнело. «Будем делать остановку каждые два часа», – скомандовал я. И мы двинулись.

Прошло два часа, потом четыре. Я заснул как убитый в коляске мотоцикла, и даже самые сильные толчки не могли вывести меня из оцепенения. Колонна продолжала двигаться, ожидая, когда я скомандую привал.

Меня разбудила резкая остановка и пронзительный скрежет тормозов сзади.

Унтер офицер взвода, который вел мой мотоцикл, куда то исчез со своего сиденья. А гусеницы следовавшей за мной машины были всего в метре от моей спины. К счастью, ее водитель был еще в сознании, иначе они проехались бы по моему телу. Что касается унтер офицера, то я увидел его на дороге – он сидел рядом со своей машиной, свесив голову на грудь, сраженный сном. Послушный и преданный парень не осмелился разбудить меня раньше.

Этот инцидент напомнил мне, что война – это также и несчастные случаи. Сколько смертей во Франции произошло по неосторожности!

Прекрасный повод помянуть добрым словом моего хорошего товарища унтер офицера, который, как видно, никогда не отлынивал от службы. Его звали Амори де Кергорле, и он был на семь лет старше меня. Он был родом из семьи потомственных кавалеристов, дипломатов, политических деятелей. Один из его предков, Флориан, пэр Франции, получил странное прозвище Твердый Голос. Кергорле роднились с самыми прославленными фамилиями в нашей истории: Ларошфуко, Ла Тур Мобурами, Монтескье, Клермон Тоннерами, дʼАркурами, Роган Шаботами, Коленкурами, Фосиньи Люсенжами, Брольи, Ламуаньонами, Токвилями. Превосходного воспитания, Амори никогда не намекал на свои дворянские корни и связи; также не говорил о своем браке, который заключил всего за неделю до немецкого наступления. Он остался в моей памяти большим любителем лошадей и живописи, проявлявшим различные таланты – поверхностного поэта, а также музыканта, – но бывшим слишком скромным, чтобы дать ход какому либо из этих увлечений. Я думаю, что только крайняя сдержанность не позволила ему стать офицером.

Он мне очень помог на анжерском аэродроме. Мы без помех проехали по мосту через Се. Также без помех заправились на складе, который не охранялся. Баки моих танкеток были полны до краев, и я велел залить горючее во все канистры и бидоны, способные его содержать. Моторы, питаясь авиационным бензином, закрутились веселее.

На обратном пути я должен был позаботиться о другом питании: моих людей.

Нам уже не выдавали довольствия, и мы не встретили по пути никакой передвижной столовой. Пришлось решиться жить за счет обывателя, захватывая в еще открытых лавках овощи, птицу, сахар, сардины.

Будучи побежденными, мы с Амори были вынуждены вести себя как победители. Единственное различие состояло в том, что я оставлял хозяевам талоны о реквизиции. Кто по ним заплатил?

Следил я и за тем, чтобы у моих людей всегда было что выпить и покурить. Ради этого приходилось время от времени грабить какой нибудь табачный ларек. И я постоянно держал в головной машине открытый бочонок вина, чтобы солдаты могли подкрепиться на стоянках. Может быть, именно поэтому во время той кампании численный состав моих подчиненных постоянно увеличивался. Потерявшиеся солдаты, ищущие свою часть или отчаявшиеся ее найти, примыкали к колонне, которая выглядела почти упорядоченной, и, запрыгнув в мои танкетки, делили с нами наш провиант.

Мои люди трогали меня своей предупредительностью и услужливостью. Когда мы ели на откосе дороги, они жарили мне цыпленка или кролика.

Мне предстояло еще два три дня двигаться вдоль Луары. Я проехал через дорогой мне Сомюр, где курсанты следующего выпуска готовились к бою. Это было единственное место, оставлявшее утешительное впечатление.

Знаменитую битву за Луару они дадут в одиночку и продержатся три дня – ради чести.


Книга вторая

Бордоские сумерки


I

Скорбная столица


Немногие приморские города могут сравниться с Бордо по красоте и богатству. И ни один, кроме Венеции, его не превосходит, к тому же в Венеции меньше античных древностей.

Бордо был римским городом, притом блестящим. Соседние с ним земли уже тогда засадили виноградной лозой, происходившей из Эпира, и виноградники процветали. Его школы, его ораторы были знамениты. У него был даже свой поэт: Аузон – грамматист, воспитатель императорских детей, префект Галлии, то есть премьер министр всей Западной и Центральной Европы.

Потом Бордо долго был английским или, скорее, французским украшением британской короны и пришелся ей так кстати, что она до сих пор испытывает по нему ностальгию.

Вернувшись под власть короля Франции, Бордо ревниво оберегал свои вольности и привилегии. Во времена Фронды это была наиболее мятежная из наших провинциальных столиц, дело дошло до того, что Мазарини пришлось явиться сюда с королевой регентшей и маленьким Людовиком XIV во главе настоящей армии, чтобы потоптаться какое то время у городских ворот и в итоге сесть за стол переговоров.

Названия всех окрестных городов и местечек – Кутра, Либурн, Вейрак, Монсеррат, Кадийяк, Лормон – напоминают об оборонительных укреплениях, о битвах и осадах, которые надо было дать, снять или выдержать, чтобы взять или освободить Бордо, принудить или задобрить.

XVIII век даровал ему красивейшие в Европе фасады. Какой другой город додумался назвать одну из своих главных артерий в честь книги? Это улица Духа Законов, на которой была устроена первая префектура.

Веллингтон занял его в 1815 году самым учтивым образом.

В течение Июльской монархии и Второй империи Бордо, будучи оживленным портовым городом, смог торговать своими винами по всему миру, установив их приоритет.

Так же как и в «ужасный год»,6 ему выпало стать убежищем власти во время вторжения.

С середины сентября 1870 года делегация правительства, провозгласившего Третью республику, обосновалась в Бордо. Гамбетта, отправившись в путь на воздушном шаре, достиг его 1 января.

В феврале 1871 года Учредительное собрание, созванное в величественном здании театра работы архитектора Луи, избрало Адольфа Тьера главой исполнительной власти и приняло предварительные статьи Франкфуртского договора, после чего переехало в Версаль.

Другой сентябрь, сорок четыре года спустя. 3 сентября 1914 года, когда войска Вильгельма II угрожают Парижу, президент Пуанкаре приезжает в Бордо со всей своей военной и гражданской свитой. Там он обнародует декрет о закрытии сессии обеих палат, председателей которых взял с собой. Правительство заседает в городской ратуше.

Несмотря на сообщение 12 сентября о победе на Марне, Пуанкаре и председатель Совета Вивиани возвращаются в Париж только 8 декабря, особым поездом.

Бордо понадобилось подождать всего лишь двадцать шесть лет, чтобы вновь стать нашей скорбной столицей.


Вечером 14 июня 1940 года длинная вереница черных машин проехала по Каменному мосту, перевозя все власти республики. Президент Лебрен, как до него Пуанкаре, был помещен в особняке префекта на улице Виталь Карл, бывшем дворце правителей Гиени. Особняк военного командования, совсем неподалеку, был предоставлен председателю Совета Полю Рейно и его любовнице, графине де Порт. Жорж Мандель, верный своей привычке, обосновался в здании самой префектуры, на рабочем месте.

Город был наводнен беженцами. На улицах и площадях царили столпотворение и замешательство. Мэр Адриен Марке, громогласный человек высокого роста, управлявший Бордо пятнадцать лет, делал все, что мог, чтобы удержать ситуацию под контролем.

Что касается маршала Петена, то он выбрал для проживания периферию Бордо, бульвар Вильсона, 304, большой частный особняк, владельцы которого отсутствовали.

Почему такое отдаленное положение? По причинам безопасности, как утверждает его военный секретариат? Или же чтобы держаться подальше от мест политической суеты?

Очень любопытна позиция Петена в течение этих часов, одновременно мрачных и беспокойных. Бедный президент Лебрен подавлен; он внезапно разражается слезами и поддерживает себя только стаканами анисового алкоголя. Поль Рейно встревожен и возбужден. Графиня де Порт, в блузке кремового шелка, которую не меняла уже несколько дней, отчего та приняла сомнительный оттенок, присутствует при всех его беседах, а когда он пишет, склоняется к его плечу.

Петен же спокоен и словно безразличен. Прекрасные голубые глаза, короткие, аккуратно подстриженные седые усы, свежие щеки, гладкие руки; у него слегка дрожит голос, но не из за волнения, а от старости. Он неподвижно сидит в своем кресле.

И бульвар Вильсона становится центром активности вокруг бесстрастного старца. Телефон звонит не переставая, толпятся визитеры, принося не поддающиеся проверке новости, которые маршал спокойно выслушивает. Именно сюда беспрерывно прибывают курьеры, разносчики переданных через министерства телеграмм из войск. Отсюда же маршал дает приказ генералу Вейгану, еще находившемуся в Бриаре, эвакуировать Генеральный штаб из Виши и прибыть в Бордо в кратчайшие сроки.

Маршал ждет.

С 10 мая события теснили людей, преследовали, подавляли, пугали. Сейчас же именно люди, с их противоположными характерами и разнообразными слабостями, собирались придать форму развязке.

Множились личные инициативы. Каждый, считая, что способен отдавать приказы, барахтался в силках несчастья.

15 июня в восемь тридцать утра генерал Лафон, комендант военного округа и верный сторонник Петена, прибывает на бульвар Вильсона, 304, чтобы доложить маршалу, что Поль Рейно возымел намерение продолжить войну в Северной Африке.

– Я люблю Северную Африку и наши колонии, быть может, даже больше, чем кто бы то ни было. И знаю их важность, – отвечает маршал. – Но Франция здесь. Если мы покинем отчизну, то как и когда обретем ее вновь?

Для него три французских департамента Алжира, протектораты Тунис и Марокко – не более чем колониальные территории.

В девять часов Поль Рейно в городской ратуше беседует с адмиралом Дарланом, которого вызвал из Генерального штаба военно морского флота в Рошфоре, и приказывает ему организовать эвакуацию девятисот тысяч человек и ста тысяч тонн снаряжения. Дарлан воздевает руки к небу. Понадобятся две сотни кораблей большого тоннажа. Где они? И где девятьсот тысяч человек?

В одиннадцать часов собирается Совет в сокращенном составе, где Петен настаивает на необходимости срочного перемирия.

Сразу же после этого настает черед появиться Вейгану, и дискуссия перерастает в ссору между председателем Совета и главнокомандующим. Рейно требует от Вейгана, чтобы тот решился на капитуляцию сухопутных войск. При слове «капитуляция» Вейган аж подпрыгивает.

– Я никогда не запятнаю таким позором наших знамен!

Он стоит прямой, сухой, нахохлившийся, как петух, и от бешенства его индейская голова словно съеживается. В свои семьдесят три года он по прежнему не знает, кто была его мать: ему заменила ее армия. И он не выносит, когда ее бесчестят. Впрочем, армия была превосходна. Это правительство не сумело ею командовать – так что правительству и сносить поражение.

Рейно думает, что был не прав, вызвав Вейгана из Сирии. Решительно, Франции не повезло с теми, кого считали наиболее способными.

Гамелен был начальником штаба при Жоффре во время Первой мировой войны. А Вейган возглавлял штаб у Фоша. Способность передавать и исполнять приказы не означает понимания того, какие приказы надо отдавать. Недостаточно быть хорошим вторым лицом, чтобы стать первым.

В шестнадцать часов – заседание Совета министров на улице Виталь Карл, в большом зале с деревянными панелями и зеркалами, занимающими весь простенок. Вейгана и Дарлана, присутствующих в начале заседания, просят удалиться в соседнюю комнату.

Поскольку надо заставить Вейгана сменить позицию, Рейно, оглядывается и понимает, что по настоящему его готовы поддержать только шесть министров с Манделем во главе, который и слушать не желает о переговорах. Остальные склоняются на сторону Петена. Рейно дает понять Альберу Лебрену, что если дело обернется таким образом, то он подаст в отставку. И предпринимает новую попытку договориться с Вейганом. Тот взрывается и с шумом возвращается в зал заседаний. Президент Лебрен вынужден просить его успокоиться и снизить тон.

Вейган вновь возвращается в свой штаб, но сначала заворачивает на бульвар Вильсона, к Петену.

В восемь часов начальник гражданского секретариата Петена Рафаэль Алибер, бывший ходатай по делам, является к генералу Лафону с просьбой усилить охрану маршала. Якобы ходят слухи о заговоре: маршала могут похитить, незаконно лишить свободы. Но кто распространяет эти слухи?

Лафон выделяет двадцать хорошо вооруженных офицеров резервистов, более дисциплинированных, чем кадровые военные, и размещает их в доме напротив резиденции Петена.

Генерал Лафон думает, что уже покончил сданным вопросом, как вдруг его вызывает в префектуру Мандель.

Мандель упрекает его за то, что он отдает приказы полиции, тогда как она в ведении министра внутренних дел. Лафон возражает, пренебрегая вежливостью, что лишь использует власть, которую ему дает осадное положение. Мандель с трудом это принимает. Во всяком случае, ему нужны национальные гвардейцы.

– Вам надо только попросить их у меня, – отвечает начальник округа.

– Мне нужно пять сотен.

– Могу дать только сто пятьдесят.

Что же рассчитывал делать бывший соратник Клемансо с пятьюстами национальными гвардейцами? Какое уклонение от выполнения долга хотел предотвратить, какое предательство нейтрализовать?

В городской ратуше Пьер Лаваль, приглашенный Адриеном Марке, наблюдал и критиковал правительство, членом которого не был. Какая глупость – отстранить его от власти, в то время как он знает лучше всех, даже как вести переговоры с неприятелем!

В тот же самый день, 15 июня, генерал де Голль, на которого Рейно возложил миссию просить британское правительство послать весь возможный транспорт, чтобы перевезти остатки нашей армии в Северную Африку, сел в Бресте на борт эскадренного миноносца «Сокол».


II

16 июня


16 июня – быть может, худший, во всяком случае, самый позорный день во всей французской истории, – стоит того, чтобы пересказать его час за часом и почти минута за минутой. Часовой механизм несчастья впечатляет.7

В шесть часов утра председатели обеих ассамблей Эррио и Жанне были вызваны Полем Рейно, который попросил их дать благоприятное мнение о передаче государственной власти в Северную Африку. Затем председатель Совета принял посла Великобритании сэра Дональда Кэмпбелла, которого сопровождал генерал Спирс, специалист по французским делам (фигура сомнительная и спорная). Однако Спирс был личным другом Черчилля и действовал как его неофициальный посланник.

Вот сообщение, которое они передали: английское правительство, несмотря на свои предыдущие обязательства, позволит французскому правительству осведомиться об условиях перемирия, с оговоркой, что французский флот будет предварительно направлен в британские порты.

В одиннадцать часов краткое заседание совета правительства позволило председателям нижней палаты и сената одобрить передачу власти за пределы метрополии.

Немедленно после этого открывается заседание Совета министров, где оглашен ответ президента Рузвельта на призыв о помощи, с которым Рейно обратился к нему накануне. Послание сердечное, но не содержащее никаких военных обязательств со стороны Соединенных Штатов.

Тут маршал Петен встает и читает весьма подготовленное заявление, согласно которому он отказывается «потакать уловкам и проволочкам, противным интересам армии и страны». И подает в отставку.

Президент Лебрен хочет отклонить эту отставку и умоляет Петена изменить мнение. Тот колеблется, какое то время продолжает стоять с заявлением в руке, но в конце концов садится.

Около того же часа начальник его гражданского секретариата Рафаэль Алибер совершает одновременно обман и подлог. Обман – это распространение новости, что немецкие войска не перешли Луару, в то время как они уже пересекли ее во многих местах. Но это дало людям в Бордо иллюзию, что непосредственная опасность им не грозит.

Подлогом же был приказ за подписью маршала, отправленный с бульвара Вильсона. Этот приказ предписывал всем министрам не удаляться от Бордо. Впоследствии Алибер будет утверждать, что в обоих случаях действовал по своей собственной инициативе и что таким образом он подставил Петена. Утверждение спорное.

В конце утра Вейган, вернувшийся самолетом из своей ставки в Виши, был принят президентом республики, председателем Совета и министром внутренних дел. Все втроем еще раз уговаривают главнокомандующего объявить «прекращение огня».

Упрямый как мул, Вейган уперся и ни за что не хотел соглашаться. Он никогда не отдаст приказа, о котором его просят высшие власти государства. Хотя эти власти вообще то могли бы, если бы так не доверяли старому вояке, рассматривать его позицию как открытое неповиновение и мятеж. Но генерал стоит на своем: прекращение боевых действий будет только после просьбы о перемирии. Выйдя, он направляется прямиком к Петену, который приглашает его на обед.

Тем временем в Лондоне де Голль, ожидавший приема у Черчилля, совещался с послом Корбеном, с Жаном Моне, главой миссии по заказу боевой техники, и членом Форин офиса сэром Робертом Вансистаром.

Уход Франции с театра военных действий был крайне нежелателен для англичан. Надо было во что бы то ни стало заставить ее продолжать воевать.

Представив доказательство наличия у него широты воображения, не свойственной его соотечественникам, Вансистар предложил план, способный произвести огромный психологический шок. Речь шла ни много ни мало как об объявлении нерасторжимого союза между французским и английским народами, о слиянии двух наций в одну.

В той ситуации все средства были хороши, и даже такой гордый патриот, как де Голль, ухватился за идею Вансистара.

– Вы самая подходящая фигура для представления плана Черчиллю, – сказали ему.

Будучи столь же безусловным патриотом, Черчилль берет проект на рассмотрение и, не скрывая его утопического характера, требует мнения своего правительства, которое заседает практически постоянно. Правительство относится к идее благосклонно, и, пока оно обсуждает точные формулировки, в тринадцать тридцать де Голль звонит по телефону Полю Рейно из кабинета премьер министра.

– Я рядом с Уинстоном Черчиллем. Готовится что то неслыханное для единения двух стран. Черчилль предлагает учреждение франко британского правительства, – говорит он и, увлеченный своим желанием убедить, добавляет: – Только подумайте, господин председатель, вы могли бы возглавить франко английский кабинет!

При этих словах Черчилль машет рукой, чтобы умерить его пыл.

На другом конце провода Рейно отвечает:

– Я согласен. Это единственное решение, но надо действовать масштабно, а главное – быстро. Это вопрос минут, поскольку здесь брожение. Перезвоните мне, как только сможете.

В шестнадцать часов де Голль передает текст, одобренный лондонским кабинетом и записанный Рейно карандашом под диктовку. Вот основные положения:


«Отныне Франция и Великобритания – уже не две нации, но единая и нерасторжимая франко британская нация.

Будет составлена конституция Союза, предусматривающая общие органы…

Каждый французский гражданин немедленно получит английское гражданство. Каждый британский гражданин становится французским гражданином.

В течение войны будет создано единое военное правительство для высшего руководства боевыми действиями. Руководство будет осуществляться из места, которое будет сочтено наиболее приспособленным для ведения операций.

Все силы Великобритании и Франции – сухопутные, морские и воздушные – будут отданы под высшее командование…»


– Приезжайте как можно скорее, – сказал Рейно де Голлю.

Беседа была перехвачена службой прослушивания, которая подала рапорт генералу Лафону, а тот в свою очередь поспешил ознакомить с ним маршала Петена.

Совет министров Франции собирается в семнадцать часов. Британское предложение не встречает у министров никакого отклика. Рейно – единственный, кто его защищает. Тогда вновь возвращаются к вопросу об остановке боевых действий.

Тут Жорж Мандель вмешивается в обсуждение и заявляет, что надо положить конец неспособности совета к управлению. И дает понять, что в этом совете представлены две группировки: храбрецы и трусы. Его речи не проливают бальзама на дискуссию. Рейно, чувствуя себя в явном меньшинстве, закрывает заседание, заявив, что ему надо переговорить с президентом республики наедине.

Становится ясно: он подает в отставку. Но с каким исходом? Он ждет, надеется, предполагает, что, как это часто бывает во время министерских кризисов, президент республики оставит его на должности, поручив сформировать новое, более однородное правительство, удалив таким образом самых слабых его членов. Но самым слабым оказывается сам Альбер Лебрен, не обеспечивший председателю совета никакой поддержки. Он просто принимает его отставку. Выйдя от него, Рейно говорит:

– Мы неизбежно катимся к кабинету Петена. Главное, чтобы в Министерство иностранных дел не пролез Лаваль.

В двадцать один час сорок пять минут маршал выходит из особняка на бульваре Вильсона и с помпой, благодаря стараниям генерала Лафона – полицейская машина, эскорт мотоциклистов, – отправляется к президенту республики, у которого находится Рейно. Маршал входит, держа в руке машинописный листок со списком своих министров.

Несчастье свершилось.

Со своей стороны, генерал де Голль в сопровождении неизменного Спирса прилетает на самолете, предоставленном в его распоряжение Черчиллем, и в двадцать один час тридцать минут высаживается в Мериньяке. Прибыв в префектуру на улице Виталь Карл, он узнает, что уже не является министром.

На следующее утро остается выполнить еще несколько формальностей. В первую очередь решить проблему Лаваля, этого человека с физиономией угольщика, несмотря на неизменный белый галстук. Даже на самом дне драмы личные амбиции брали верх над событиями. У Лаваля с Петеном состоялась беседа, длившаяся десять минут. Выйдя от Петена, Лаваль объявил, что не принял предложенное ему Министерство юстиции, к которому прилагалось вице президентство в Совете, но, как и просил, получил Министерство иностранных дел. Это неожиданное решение маршала вызвало гневный протест со стороны Вейгана, который заявил, что «нельзя бросать Францию в руки немцев». В сопровождении Шарлеру, управляющего делами набережной Орсе, он проникает к Петену и добивается, чтобы тот вернулся к прежнему решению. Узнав об этом, взбешенный Лаваль отказывается войти в правительство. А его друг Марке, которому прочили Министерство внутренних дел, из солидарности делает то же самое.

На место, в котором было отказано Лавалю, назначается Поль Бодуэн. Он сразу же созывает послов Англии, Соединенных Штатов и Испании. Послу Испании г ну Лекуерика Бодуэн вручает торопливую, написанную от руки ноту, в которой просит испанское правительство, используя все свое влияние на немецкое правительство, выяснить условия прекращения боевых действий.

Бодуэн просит посла Великобритании, чтобы его правительство рассмотрело ситуацию не в юридическом духе, но с дружеским сочувствием. Кроме того, Бодуэн заверяет его, что адмирал Дарлан отдал необходимые распоряжения, чтобы военный флот не был сдан.

Те же обещания он дает поверенному в делах Соединенных Штатов и просит доставить его послание Апостольскому нунцию, чтобы тот передал просьбу о перемирии итальянскому правительству.

Маршал собирается употребить остаток утра, чтобы подготовить заявление для французского народа.

В половине первого вся страна слышит из своих радиоприемников, как дрожащий и надломленный голос читает беспомощный текст, направленный на то, чтобы воздать должное всем солдатам и пролить бальзам на все раны, и содержащий, в самой середине, невероятную по своему тщеславию фразу: «Я приношу в дар Франции самого себя, чтобы смягчить ее несчастье».

В тексте имеется и другая фраза – главная, единственная, которую необходимо было усвоить и которая будет усвоена: «С болью в сердце я говорю вам сегодня, что надо попытаться остановить бои».

Никто не заметил того, что заявление было опрометчиво, преждевременно и почти преступно. Спеша ухватиться за поражение, Петен своей фразой «Попытаться остановить бои» окончательно деморализовал войска. Сколько солдат подумало, что раз уж все кончено, то они могут сложить оружие, оставить поле боя захватчику!

В половине десятого вечера Бодуэн, сознавая допущенную оплошность, распространяет коммюнике, в котором говорится, что борьба продолжается. Некоторые подразделения, особенно кавалерии, приняли поправку всерьез.

Со своей стороны, генерал де Голль, если можно так выразиться, уже забежал вперед. Рано утром он вышел из отеля «Монтре», где провел ночь, перешел через площадь Великих Людей и в сопровождении адъютанта лейтенанта Жоффруа де Курселя добрался до аэродрома, где его догнал генерал Спирс. В самолете, предоставленном в его распоряжение Черчиллем, де Голль увозил в качестве подъемных сто тысяч франков, которые Рейно передал ему накануне из секретных фондов, осуществив тем самым последний акт своего правления.

В час, когда Петен выступал по радио, де Голль, временный генерал и министр на две недели, был уже в Лондоне, где готовился войти в Историю.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

Похожие:

Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconМорис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории
Военной школы на тему «Как можно за шесть дней проиграть сражение, которое готовили восемь месяцев»
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconМорис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль. Перекрестки истории
Морис Дрюон — один из самых знаменитых французских писателей — никогда не запирался в башню из слоновой кости, не был писателем-отшельником....
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconМоему читателю
Если Вы нашли её, смело берите! Быть может, это я оставила её здесь для Вас. Но если кто-то захочет продать Вам эту книгу, знайте,...
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconКим Филби Моя тайная война
«Ким Филби. Моя тайная война: Воспоминания советского разведчика»: Военное издательство; М.; 1989
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconАйседора Дункан Моя жизнь. Моя любовь
Я пришла в ужас не потому, что жизнь моя менее интересна, чем любой роман, или в ней меньше приключений, чем в фильме, не потому,...
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconЭссе на тему «Индия моя страна»
Индия -моя страна ? Моя страна-Россия. Наша! Детство –небольшой поселок,юность –учеба в областном центре,становление в нем,как независимой...
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconдля группового участия в конкурсе на мультимедийное оформление гимнов России и Ханты-Мансийского автономного округа-Югры «Это моя Страна, это моя Югра»
Количество человек в группе
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории icon«Наркотики? Нет, спасибо, я сёрфер» «drugs, no thanks I'm a surfer»
Барселоне и 14 дней на острове Канарского архипелага с феерическим названием Фуэртовентура. Я и моя семья – моя любимая жена, дорогая...
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconГеннадий Трошев Моя война. Чеченский дневник окопного генерала «Моя война. Чеченский дневник окопного генерала»
Автор книги Геннадий Трошев – одна из ключевых фигур в событиях на Северном Кавказе. Родом из этих мест, генерал последние шесть...
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории icon«Моя Кондопога» Общие положения
Настоящее Положение определяет порядок и условия проведения творческого конкурса «Моя Кондопога» (далее – Конкурс)
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconНикогда не думал, что настанет день, когда я буду писать такие вещи…
Музыка – это нечто такое, что я не могу описать никакими словами; это моя религия, моя пища, мой наркотик, мой собственный мир, в...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Документы


При копировании материала укажите ссылку ©ignorik.ru 2015

контакты
Документы