Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории icon

Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории


НазваниеМорис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории
страница6/13
Размер0.59 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

V

Премьера в Монте Карло


Во времена моей юности еще существовал обычай, чтобы авторы, едва осушив чернила, читали свои произведения друзьям, близким, уважаемым людям, на чье благосклонное мнение надеялись. Не возник ли этот обычай в первые годы существования Французской Академии, члены которой не публиковали ничего, не прочитав сначала своим собратьям?

Так что я устроил несколько чтений своего «Мегарея», причем одно – для Франсиса Кремьё, сына выдающегося критика, эрудита и переводчика Бенжамена Кремьё, которому было суждено умереть через два года в концентрационном лагере.

Франсис был высокий, крепкий парень примерно моего возраста, с черными кудрявыми волосами и бараньим профилем. Он принадлежал к коммунистическому Сопротивлению и нашел для прикрытия своей подпольной деятельности пост инспектора театров от вишистского правительства. Благодаря этой должности ему случалось порой летать на самолетах германских властей. «Если меня собьют, – говорил он, – то примут за подлого коллаборациониста».

«Мегарей» его заинтересовал, но прежде всего он попытался обратить меня в свою веру с помощью евангелия от Карла Маркса.

Я также прочитал свою пьесу Жаннетте де Бриссак, которая приехала, чтобы подышать воздухом на Лазурном Берегу и избежать мрачной зимы в Париже. Она пришла в восторг, но ее суждение, возможно, было навеяно чувствами, которые я к ней испытывал и к которым она оказалась неравнодушна.

Эта молодая женщина, с изящными чертами, с виду такая хрупкая, обладала незаурядной энергией, которую проявила, записавшись медсестрой во время французской кампании. Она была пламенной патриоткой и обладала редким даром не лезть за словом в карман.

Однажды офицер оккупационных войск позвонил в дверь ее квартиры на улице Пресбур. Горничная прошла в соседний кабинет, чтобы сказать ей:

– Госпожа маркиза, там ваш кузен князь фон Аренберг из Германии. Он только что прибыл в Париж и хотел бы засвидетельствовать вам свое почтение.

Тогда Жаннетта повысила голос, чтобы ее было хорошо слышно в прихожей:

– Соблаговолите передать моему кузену фон Аренбергу из Германии, что сейчас я не могу его принять, потому что слишком… оккупирована.

Еще одно чтение «Мегарея» мой дядя Кессель организовал для Марселя Саблона, брата его любовницы Жермены и артистического директора оперного театра Монте Карло. Мы были уже знакомы, поскольку Саблон возглавлял странную транспортную колонну с сокровищами княжества Монако, вместе с которой я вернулся в Париж накануне объявления войны.14

Велико же было мое удивление, когда, закончив читать, я услышал, как Марсель Саблон сказал после минутного молчания:

– Я поставлю вашу пьесу в Монте Карло в начале следующего года.

В начале года… Однако был уже конец ноября. Приходилось спешить, и в первую очередь с распределением ролей – свободных актеров на Лазурном Берегу было не так уж много.

Но «Мегарею» повезло: здесь как раз находился Жан Меркантон, высокий белокурый, довольно красивый малый, который по возрасту и внешности подходил для роли, к тому же достаточно талантливый. Этого актера открыли после фильма «Трое из Сен Сира», вышедшего как раз перед началом войны, и он пользовался недавней известностью.

Возникли кое какие неувязки с Мадлен Сильвен, исполнявшей роль Исмены; это и в самом деле было сценическим чудом, что полновесные тридцать лет этой актрисы, какими бы прекрасными ни были ее голос и смуглая внешность, не помешали ее правдоподобному превращению в юную девственницу, влюбленную в Мегарея.

Для божественного Тиресия обратились к старому пенсионеру «Комеди Франсез» Марселю Делетру, который обладал великолепным замогильным голосом, но, к несчастью, и ослабевшей памятью, а потому пользовался услугами суфлера. Да так хорошо, что иногда, после долгой паузы, слышалось его глухое рычание: «Боже, что я говорю?»

Уже не упомню, кем была эта г жа Нодия, однако она получила довольно важную роль Эвридики.

Постановку доверили великолепному актеру Самсону Фенсильберу, которого в Париже заставили бы надеть желтую звезду.

Мою пьесу начали репетировать 3 января в Средиземноморском дворце в Ницце, спектакли которого были парными с теми, что шли в Монте Карло. Вишистская цензура проявила себя или близорукой, или снисходительной. Впрочем, не все цензоры были коллаборационистами, а античная мишура явилась хорошей маскировкой.

Месяцами я попеременно обитал то в отеле «Негреско» на Английской набережной, то в знаменитом отеле «Париж» в Монте Карло, где в пышном холле сидели несколько старичков миллионеров в ожидании смерти в мягком климате.

В ту эпоху несчастья у меня был все таки, должен признаться, один счастливый момент. Я жил в странной замкнутости, которую создает подготовка театрального представления, в некоем пузыре, где не существует ничего другого, кроме декораций, труппы, текста. Создать на два часа мир воображаемый – это полностью изолирует вас от мира реального. Вас занимает только изменение реплики, движение актера, тирада, которую надо сократить, настроение актрисы, драпировка костюма. Есть в театральной труппе что то от монастыря, это искусство помнит, что бы с ним ни делали, о своем священном происхождении.

И вот 3 февраля 1942 года в роскошном оперном театре Монте Карло поднялся занавес, открыв озаренный светом зари храм, где старый прорицатель, лежа на ступенях, предвещал кровь, много крови, павшей на город.

Из Парижа приехали несколько друзей, приглашенных Жаннеттой де Бриссак, которая в очередной раз проявила свою верную привязанность ко мне.

Публика была великодушна и хлопала мне стоя в конце спектакля. Необычно было в те времена слышать, как люди выкрикивают слово «свобода».

Когда меня вывели на сцену, чтобы чествовать вместе с актерами, аплодисменты на какой то миг стихли и кто то воскликнул: «О! Какой молодой!» Я и в самом деле был молод, мне было двадцать три года.

Один швейцарский профессор написал чуть позже, что «Мегарей» был первым театральным произведением Сопротивления. Хотя думаю, что их было не слишком много.


Книга четвертая

От одного Сопротивления к другому


I

Сеть Карта


С Эмманюэлем дʼАстье де Лa Вижери я познакомился при посредстве Кесселя то ли в баре «Синтра», в полумраке оттенка красного дерева, благоприятном для незаметных встреч, то ли в салонах отеля «Ноай», где постоянные хождения постояльцев обеспечивали анонимность.

Он был младше двоих своих братьев, монархиста Анри и генерала авиации Франсуа, которые вскоре заставят говорить о себе. Эмманюэлю, сокращенно Мане или Манни, только перевалило за сорок, и он был весьма обаятельным человеком.

Высокий, даже долговязый, худощавый, с аристократически вылепленным лицом, он напоминал вельможу эпохи Возрождения. Ему вполне подошли бы кираса и брыжи. До войны он сделал мало. Несколько лет – на флоте, откуда ушел в отставку. Несколько лет – в литературе, откуда тоже ушел в отставку после двух безуспешных романов. Он немного пробавлялся журналистикой, хотя и был дилетантом, а еще он увлекался женщинами и курил опиум. Думаю, что именно эта склонность сблизила его с Кесселем.

Поражение Франции дало ему возможность раскрыться, наполнило новым смыслом его жизнь. Он начал свое Сопротивление немного неуклюже, расклеивая антифашистские листовки на стенах, что, однако, стоило его первым соратникам ареста. Движение, которое он основал, назвав «Освобождением», приобрело определенную значимость лишь после того, как он вступил в контакт со штабами левых и крайне левых политических партий, в ту пору вынужденных молчать. ДʼАстье начал издавать подпольный журнал, тираж и популярность которого беспрестанно росли. Сеть приобрела достаточный размах, чтобы дʼАстье пригласили в Лондон, где он был принят де Голлем, которого называл Символом. Черчилль тоже заинтересовался дʼАстье и в свою очередь назвал его Scarlet Pimpernel.15

Сопротивление начало существовать.

Совсем другим был Анри Френе, с которым я встретился тоже в Марселе, хотя обстоятельств той встречи уже не помню. Крепкий, квадратный, коротко остриженный человек плебейской внешности – он был примечателен лишь своими необычайно оттопыренными ушами. Будучи потомственным военным, военным до мозга костей, этот молодой капитан прошел через Военную школу и Центр германских исследований в Страсбурге. Считал себя специалистом по нацистским методам и менталитету. После разгрома Франции в его сердце жило только одно желание: реванша. При вишистах он поступил во Второй отдел, то есть в разведку. Сторонник маршала и участник Сопротивления – его случай не был исключением. Но он считал себя основателем сети и поэтому не признавал ничьих авторитетов, даже де Голля, а стало быть, и Жана Мулена.

Его организация, сменив множество имен, приняла название журнала, который распространяла, – «Борьба» – и стала одной из важных составляющих Сопротивления.

Френе, в чьем мужестве сомневаться не приходилось, обладал трудным и себялюбивым характером. Все то он сам сделал, все придумал, все решил. Из за имевшихся у него зачатков паранойи он часто оказывался в щекотливых отношениях с реальностью.

Мы много беседовали как о настоящем, так и о будущем; собирались не только освободить Францию, но и переделать мир. Френе даже написал в своих воспоминаниях, что это он вдохновил меня на мое первое произведение: «Письма европейца». Утверждение слегка преувеличенное; но, по крайней мере, он так хорошо усвоил мои идеи, что в конце концов стал считать их своими.

Любопытно, что ни дʼАстье, ни Френе не просили меня вступить в их организации и не поручали каких либо заданий, которые я охотно исполнил бы. Наши отношения оставались интеллектуальными.

Я вступил в сеть Карта.

У Сопротивления было свое величие, были свои подвиги, герои, жертвы. Была молчаливая преданность бойцов, скрывавшихся в тени. Были и свои предательства. Были расстрелянные на заре заложники и погибшие в лагерях смерти узники. У него был Броссолет, бросившийся в высоты здания гестапо на авеню Фоша, чтобы не заговорить под пыткой. Был Медерик, который, когда его арестовал вишистский полицейский, сказал ему: «Ты увидишь, парень, как умеет умирать француз», – а потом разгрыз ампулу с цианистым калием и упал замертво. Я знал людей, о которых могу сказать наверняка, что они были моими друзьями. Я навсегда сохраню восхищенное благоговение перед ними.

Сопротивление породило обильную литературу, вписавшую его в скорбную память Франции. Но у него имелись также свои безумцы.

Карт – это подпольная кличка Андре Жирара, рисовальщика плакатиста, который, как это часто бывает с художниками, еще и мыслил. Он казался человеком серьезным, очень серьезным. С самого начала оккупации он тщательно изучил, если верить его словам, историю всех тайных или революционных обществ, их образование и функционирование: карбонариев, русских террористов, большевиков, усташей.

Исходя из этого, он разработал собственную доктрину, методы и принципы которой собирался применить в созданной им сети. Самым главным для Карта был принцип разобщенности. Один член организации должен знать лишь того, кто отдает ему приказы, плюс двух других, которые зависят от него самого. Записывать адрес строго запрещается: необходимо все держать в голове и ежедневно тренировать память. И, самое главное, сеть не должна иметь политической привязки. Он посвящал себя исключительно трем видам деятельности: разведке, диверсии, покушению.

Такая излишняя закрытость организации стоила Карту доверия полковника Вотрена – начальника Второго отделения Ниццы, решительного антивишиста, который благодаря своей должности оказал большую помощь участникам Сопротивления. Профессиональные связи позволили Карту вербовать сторонников в артистических кругах. Морис Диаман Верже, до войны директор Парижской почты, который позже будет больше известен под псевдонимом Андре Жийуа, стал практически заместителем Карта. Вступили в эту сеть и молодой блестящий актер Клод Дофен, сын поэта Фран Ноэна, и Жермена Саблон, а стало быть – Жозеф Кессель. Ну и я сам, рикошетом.

Но особенно Карт очаровал, опять же своей серьезностью, майора Бодингтона, старшего офицера британской разведслужбы, одного из четырех сотен агентов, которых Special Operations Executive16 (SOE) заслала во Францию. Хвалебные рапорты Бодингтона достигли кабинета Черчилля, который решил, что эту сеть надо поддерживать в первую очередь. И разве Карт не утверждал, что располагает на территории Франции более чем тысячей сторонников? Если их как следует вооружить, они смогут вершить великие дела! Но из за строгого соблюдения принципа «разобщенности» любая проверка становилась невозможной.

Итак, SOE послала требуемое оружие на фелуке, которая пристала ночью в бухточке Aгe, неподалеку от дома Жермены Саблон. С помощью Жефа и нескольких рекрутированных на месте помощников Жермена организовала выгрузку. А потом фелука ушла, взяв на борт тех членов Сопротивления, которых затребовали в Лондон.

Первое разочарование наступило самым неожиданным образом. Карт, обладавший богатым воображением, договорился с одним химиком из Ниццы, и тот тайно изготовил ужасное оружие: сыворотку, способную, если заразить ею продовольствие, вызвать чудовищную эпидемию чумы и холеры. Оставалось только, приняв необходимые меры предосторожности, найти продовольствие, реквизированное для нужд немецкой армии. Операция была поручена Диаману Берже.

И ему действительно удалось обнаружить поезда, регулярно уходившие из Марселя с вагонами картофеля для вермахта. Эти вагоны, естественно, охранялись немецкими солдатами. В условленный день Диаман Берже, оставив своих людей вести наблюдение, отправился в Ниццу за адским зельем.

Когда он явился в лабораторию, химик вышел к нему и сокрушенно объявил:

– Мыши живы.

Диаману Берже не оставалось ничего иного, как вернуться в Марсель, чтобы снять своих людей с поста.

– Наши немцы мертвецки пьяны, – радостно объявили те.

Немного позже Карт запросил у Лондона двадцать четыре радиопередатчика. Только очень разветвленная сеть нуждается в таком количестве передатчиков. Передатчики были отправлены фелукой, отплывшей в лунную ночь.

Но дело запуталось, когда на следующий день после получения передатчиков Карт попросил прислать ему двадцать четыре радиста. Это было равносильно признанию, что у него не было никого для передачи донесений.

И только тогда английские службы начали подозревать, что сеть Карта была всего навсего хорошо продуманным блефом. Более того, система, построенная на принципе «разобщенности», которой он воспользовался как ширмой для своих фантазий, рухнула в свой черед, когда один дантист из Ниццы был взят полицией и при нем обнаружили блокнот с именами и адресами человек двадцати его товарищей, которые, естественно, тоже были арестованы. Десятая часть истинного численного состава организации.

Диаман Берже был вызван в Лондон для объяснений, где он и остался, дав необходимые показания. Наконец был допрошен и сам Карт, которого британские службы вынудили приехать на все той же фелуке. А вытянув из него всю информацию, они позволили ему уехать в Соединенные Штаты, где его благополучно забыли.

Дело Карта стало для меня запоздалым эпилогом.

В Марселе, находясь на задании в качестве связного, я должен был отнести сверток на бульвар Ваг группе, которая использовала радиопередатчик (таких было несколько). Номера дома мне не сообщили, дали только описание места: «Вы увидите, там есть довольно узкий проход, справа от дома, который ведет к небольшому флигелю в глубине сада…» К несчастью, на этой улице оказались два таких дома, подходивших под это описание.

В первом, куда я вошел, меня довольно неприветливо встретил владелец.

– Я иду повидаться с друзьями, во флигеле, – сказал я ему с многозначительной улыбкой.

– Нет там никого, во флигеле, – рассердился он. – И друзей ваших нет. Они в соседнем доме, внизу. И нам хорошо известно, что они там химичат. С нас уже хватит этих делишек. Нам проблемы не нужны, вот вызовем полицию…

Я в несколько прыжков достиг соседнего дома и предупредил молодую женщину, которая мне открыла, что явка провалена. И посоветовал сматываться оттуда как можно скорее.

И точка.

Прошло больше трети века. Профессор Жан Бернар, новоиспеченный академик, опубликовал воспоминания о своем участии в Сопротивлении и о годах тюрьмы. И вот я читаю рассказ о его поспешном переезде в Марсель вместе с радиопередатчиком. Заметив, что на бульваре Ваг за ним следят два субъекта с повадками полицейских, он незаметно поменялся чемоданами со своей напарницей и тут же расстался с ней. Когда увязавшиеся за ним ищейки, настигнув, заставили его открыть чемодан, то, к своему удивлению и разочарованию, обнаружили там только женские вещи!

Когда я признался Жану Бернару, что это я предупредил его об опасности, он невозмутимо, со своим обычным юмором, ответил:

– Спасибо. Благодаря вам меня арестовали на три месяца позже.

Вот так, на протяжении тридцати лет во Французской Академии совсем рядом заседали два члена сети Карта.


II

Повороты войны


7 декабря 1941 года Япония устроила воздушный налет на базу Пирл Харбор на Гавайях и, застигнув врасплох, уничтожила часть военно морских сил Соединенных Штатов. Прежде разделенная между сторонниками нейтралитета и war mongers,17 Америка вступила в войну, и Тихий океан оказался новым театром боевых действий. Война становилась по настоящему глобальной.

В апреле 1942 го Пьер Лаваль сменил на посту главы правительства Франции адмирала Дарлана, который остался главнокомандующим наших обескровленных войск, став преемником Петена.

Вскоре две военные новости, хотя и неравного значения, приобретут почти равный резонанс.

В Тихом океане адмирал Нимиц одержал победу над японским флотом в решительной битве у острова Мидуэй. А в Ливии первая бригада Свободной Франции под командованием генерала Кёнига не только противостояла при Бир Хакеме армии Роммеля, но и смогла сломить ее продвижение. Имя Франции снова зазвучало в сводках о боевых действиях. И де Голль воскликнул: «Нация может снова гордиться собой!» Английская пресса посвятила этому статьи под крупными заголовками, и в воздухе над Францией были разбросаны два миллиона листовок, объявлявших: «Бир Хакем, французская победа».

Именно этот момент выбрал Пьер Лаваль, чтобы заявить: «Я желаю победы Германии». Помню, как я вздрогнул, услышав эту фразу по радио в полуденных новостях. И тогда я сказал себе: «Я не могу оставаться в стране, где глава правительства изрекает такие гнусности». Я чувствовал себя грязным, и мне хотелось помыться в другом месте. Тогда и было принято мое решение покинуть Францию.

В конце концов, моя роль в Сопротивлении была не так уж велика, а литературная деятельность в основном сводилась к тому, чтобы распространять «Мегарея» на французских волнах и по радио Лозанны или же готовить пьесу к постановке на аренах Арля и даже в «Комеди Франсез», о чем стоял вопрос.

В начале июля я провел две недели в Париже. Это было мое первое и последнее посещение оккупированной зоны. Мне хотелось обнять отца и мать, не открывая им своих намерений, а также посмотреть, как живет столица при оккупации. Впечатление у меня осталось мрачное.

На улицах по большей части попадались только зеленые машины немецкой армии или черные «ситроены» полиции. Пустота Елисейских Полей нарушалась лишь парадами гитлеровских войск, каждый день проходивших там с песнями. Вдоль тротуаров ждали вереницы велотакси. Изредка оттуда отделялся велосипед, и исхудавший человек жал на педали, везя пассажира, втиснутого в узкую коробку. Установленные на перекрестках щиты с большими готическими буквами указывали направление на немецком. Памятники были словно одеты в траур.

Я пошел завизировать свой ausweiss в Бурбонский дворец, где были расположены службы комендатуры; там я испил чашу унижения до дна.

Женщины щелкали по камням тротуаров деревянными подошвами, поскольку не хватало кожи для туфелек. Зато в кварталах, называемых шикарными, они щеголяли экстравагантными шляпками, похожими на раковины из разноцветных тканей, словно Париж вопреки поражению все еще хотел утвердить себя столицей моды. Театры были переполнены, но спектакли заканчивались очень рано, чтобы зрители успели вернуться домой до комендантского часа. И тогда на город падала тишина некрополя, в которой звучали только тяжелые шаги патрульных.

В деревне война была не так заметна. Тут продолжали жить, согласуясь с ритмом времен года и полевых работ. Жаннетта де Бриссак пригласила меня на несколько дней в свой очаровательный, окруженный виноградниками дом «Ла Сушери», в Анжу, на берегах Лэйона, неподалеку от огромного замка Бриссак, хозяйкой которого она непременно стала бы, если бы ее жизнь не оборвалась.

Между нами установилась нежная дружба, стиравшая разницу в возрасте. Жаннетта испытывала все больший интерес к моим трудам. Самим образом своего существования, историями из современной или старинной жизни, которые она рассказывала, Жаннетта открывала мне глаза на то, как живут известные европейские семьи, на их поведение, привычки, странности, на чудаков или любопытных персонажей, которые там встречаются. «Я не могу скрыть дату своего рождения, – говорила она со смехом. – Она есть в Готе».18

Мы начали нуждаться друг в друге. Но верность Жаннетты умершему мужу, без малейшего желания выставлять ее напоказ, была столь очевидной, что делала эту женщину неприкасаемой. Она жила среди нас, но принадлежала человеку из потустороннего мира.

Я ненадолго заехал также в Виши. Я хотел видеть. Видеть этот город вод, превращенный в столицу маленького германского княжества, где правил старый, наполовину спящий государь – вассал далекого тирана. Тощее дежурное подразделение отдавало ему честь всякий раз, как он выходил из «Отеля дю парк», словно затем, чтобы выпить стакан воды в павильоне.

Я хотел видеть эти семейные пансионы для курортников, превращенные в министерства, и этих адмиралов, разграбивших землю, чтобы сделаться начальниками канцелярий. Тут процветали подковерные интриги, опасливое недоверие, конфликты честолюбивых интересов маршалистов коллаборационистов и маршалистов антиколлаборационистов, а также скрытых сопротивленцев. Каждый находил извинение, чтобы быть там, где он был быть не должен.

Я особенно хотел повидаться с Сюзи Борель, одной из редких женщин чиновниц в Министерстве иностранных дел (позже она выйдет замуж за министра Жоржа Бидо). Мне говорили про нее, что она знает тайные каналы бегства в Англию. Мы встретились по рекомендации моего шурина Франсуа Дидье Грега, который, как инспектор финансов, тоже был в Виши, куда перевез своих родителей.

Там я познакомился и с швейцарцем Рене Жюйяром, недавно разменявшим сорок лет, по британски элегантным человеком – одновременно обаятельным и серьезным, сделавшим последовательно или параллельно несколько карьер. Я так никогда не узнал, почему он оказался среди душеприказчиков маршала Льоте. Зато выяснил, что он, двадцать лет занимаясь компанией по производству обогревательных приборов в Польше, недавно с помощью Жана Жироду создал комитет «Секвана», опять же в Польше, но с филиалами в Швейцарии и Париже, чтобы издавать французские книги. Он также заведовал лабораториями и одновременно многими периодическими изданиями и только что основал «Издательство Монако», где опусы Петена служили прикрытием для авторов, симпатизировавших Сопротивлению.

По его предложению я передал ему рассказ «Сигнал “Гончие, вперед!”», который появился в одном из его журналов. И тогда же он предложил мне стать издателем моих будущих произведений, что действительно сделал, основав «Издательство Рене Жюйяра», которое заняло важное место в послевоенной литературной жизни.

8 ноября 1942 года – удар грома. Американская армия высадилась в Северной Африке, сразу в двух местах.

На марокканском побережье абсурдный порядок велит французским войскам этому воспротивиться. Прежде чем объявили о прекращении огня, несколько десятков человек погибли совершенно напрасно.

В Алжире дела были организованы лучше. Тайно предупрежденная группа голлистов вышла из подполья и нейтрализовала вишистское командование. И совершенно внезапно появился адмирал Дарлан. Как он там оказался? Ни благодаря информации, ни интуиции, а просто по стечению обстоятельств. Адмирал приехал, потому что его сына госпитализировали с острым полиомиелитом, от которого тот чуть было не умер. Едва успокоившись насчет судьбы больного, этот оппортунист Дарлан предлагает себя американцам как партнера по переговорам, и те признают его полномочия.

Появляется другой французский военачальник. После акробатического побега из заключения в немецкой крепости и серьезных раздумий в Виши генерал Жиро, наконец решившись, приплывает на подводной лодке в Гибралтар. Дарлан немедленно подчиняет его себе и назначает командующим французскими силами в Северной Африке.

История в эти дни шла быстро. 11 ноября в качестве ответа на американскую операцию в Северной Африке немецкие силы захватывают так называемую неоккупированную зону, зону «ноно».

Из духа благородного соперничества Муссолини отправляет войска, чтобы обеспечить себе Лазурный Берег. Но войскам Муссолини было далеко до германских частей с их воинственным порядком. Итальянские мотоциклисты, глаза которым щекотали закрепленные на касках перья берсальеров, ехали с малой скоростью, словно были не уверены в правильности выбранного направления. Но поскольку походные кухни за ними все таки не поспевали, они вежливо выпрашивали немного пищи у жителей, а ночью терпеливо ждали перед домами, которые им указали для постоя. В самом деле, трудно было сердиться на латинских братьев.

События предлагали Петену великолепную возможность оправдать любую свою позицию с июня 40 го и восстановить былую славу. Соглашения о перемирии были разорваны. Если бы маршал уехал в Африку и там учредил свое правительство, это стало бы свидетельством того, что он снова взял инициативу в свои руки и вернул себе легитимность. Де Голлю оставалось бы только присоединиться к нему.

Но как ожидать от военного, который никогда не отличался решительностью, что он обретет ее в восемьдесят шесть лет? Это был старый санитар при стране с ампутированной свободой, и он лечил больную устными припарками типа «Национальной революции», «Труда, Семьи и Отчизны». Маршал ограничился тем, что лишил адмирала Дарлана командования, которое сохранили за ним союзники, и удовлетворял свое тщеславие в некоем мелкобуржуазном культе: его портреты выставлялись во всех витринах, а фаянсовые бюстики, в кепи или без оного, сбывались по сорок франков штука.

Я не знаю, считают ли историки большим событием 27 ноября. Однако это был ужасный день, день демобилизации армии перемирия. Она была всего лишь призраком армии, но все таки ее символом. Она сохраняла на наших улицах присутствие французских мундиров, она собрала знамена разгромленных полков.

27 го до рассвета ударные войска рейха вошли в казармы, установив пушки во дворах. В боевом снаряжении, с автоматом наперевес немецкая солдатня открывала сапогом двери комнат, выталкивала на лестницы полуодетых людей, выбрасывала вещи в окна. «Raus… Вон. Срывайте ваши нашивки. Нет больше армии. Все по домам».

Но куда возвращаться? Все эти парни остались почти без денег и без продовольственных карточек. Большинство были из оккупированной зоны и пошли в армию, чтобы избежать обязательной трудовой повинности в Германии.

Когда между семью и восемью часами прибыли офицеры, немцы, занявшие караульные помещения, велели им удалиться.

В тот день я ехал из Лиона в Марсель. Я видел, как садились в поезд на вокзале Перраш летчики: трое их товарищей были убиты, потому что возмутились; видел пехотинцев и артиллеристов, толпившихся на перронах в Валансе и Авиньоне, и кавалеристов, набивавшихся в вагоны в Оранже.

В Тулоне дела обстояли еще хуже. Там среди ночи дежурный офицер флотской префектуры получил следующий приказ по телефону:

– Говорит адмирал Ле Люк. В случае прибытия немцев вам приказано не топить корабли.

– Адмирал, я не узнаю ваш голос, – ответил офицер.

– Хорошо, передаю трубку адмиралу Абриалю.

– Говорит адмирал Абриаль, – послышался другой голос. – Я подтверждаю приказ не топить корабли.

– Адмирал, я не узнаю ваш голос, – повторил офицер. – В таких условиях мне невозможно передать приказ.

Кто это звонил? Сами адмиралы или пособники оккупантов?

В пять часов утра моторизованные войска и флотские экипажи немцев совершили нападение на укрепленный лагерь. Танк выбил дверь военно морской префектуры, и нападавшие, взобравшись по лестницам на стены арсенала, прорвались к портовым бассейнам. Французы открыли огонь. Один из наших кораблей уничтожил вражеский танк, расстреляв его в упор флотскими снарядами. Командующий эскадрой адмирал Жан де Лаборд – граф Жан, как его называли, – отдал приказ затопить все корабли. Затопить у причала, и это при том, что у крупнотоннажных судов было всего несколько метров под килем. Корабли уже были заминированы, потому что три минуты спустя начали взрываться. Пламя бушевало в течение нескольких часов, и взрывы следовали один за другим.

На причалах немецкие экипажи, получившие приказ подняться на борт, вопили от ярости, так как потеряли над собой всякий контроль при виде таких масштабных потерь.

Не пощадили ничего. Тральщики, буксиры, портовые сооружения, резервуары с горючим, береговые батареи – погибло все.

Когда вечером французских офицеров и моряков вели через город в окружении солдат вермахта, тулонцы бурно приветствовали их и пели «Марсельезу».

Наш первый военный порт стал не более чем огромным кладбищем кораблей, которые лежали, наклонив трубы, вверх кормой и носом в воде.

От знаменитого La Royale19– второго флота в мире – осталась лишь парализованная в Александрии эскадра адмирала Годфруа, офицеры которой убивали время, играя в бридж, пока в пустыне шли бои.

Мы почувствовали себя как никогда нагими и ограбленными и ожидали избавления только извне. Наши мысли съеживались, у нас были лишь две идеи фикс: как добыть продукты и ненависть к оккупантам.

Ситуацию в Марселе можно было резюмировать в двух фразах, произнесенных сквозь зубы моим другом Наполеоном Леопольди, крупным «авторитетом» с площади Пигаль, который тоже эвакуировался из Парижа, чтобы следить за своими делами на Корсике.

– Пойдешь в бистро на такой то улице старого порта. Скажешь, что от меня. Тебя усадят в сторонке и дадут две порции фасоли, – произнес он и добавил: – Этой ночью еще одного гада грохнули. Закатали в сетку и бросили в порту. Остальным крабы займутся.

Полицейские, как вишистские, так и немецкие, нервничали. Участились аресты, что вызывало ответную реакцию: омерзение, перераставшее в ненависть.

Помню, как то раз я закусывал в привокзальном буфете рядом с немецким унтер офицером, славным типом лет сорока, у которого не было свойственного оккупантам высокомерия. Ему никак не удавалось разрезать жилистое мясо. Улыбаясь, он мне сказал с довольно сильным акцентом: «Сопротивляется. Видать, английское». А я, вместо того чтобы оценить его немного сообщнический юмор, почувствовал, как во мне закипает желание его убить; не смутное желание, а настоящий физический порыв, из за его формы. «Так больше нельзя, – промелькнуло меня в голове. – Я теряю человеческий облик».

Кессель из осторожности вывез свою мать из Тулона и устроил ее в Везон ла Ромене, маленьком воклюзском городке, не имевшем других достопримечательностей, кроме нескольких античных развалин.

Уцелевшие члены сети Карта были предупреждены из Лондона, наверняка Бодингтоном, что Жермена Саблон, Жеф и я подвергаемся особому риску.

И почти одновременно Пьер Лаваль дал знать Эрве Миллю, одному из бывших директоров «Пари суар», который поддерживал связи с Виши, что у него лежит паспорт на имя Жефа. Этого уже было достаточно, чтобы понять, какой непосредственной опасности подвергался Жеф.

Здесь нельзя не отдать должное Лавалю: он, хотя и желал победы Германии, уважал талант, даже еврейский.

Зато в заслугу Кесселю можно поставить его отказ. Он не мог, по моральным соображениям, использовать такой паспорт; для него это означало навсегда себя запятнать.

Судя по всему, нужно было срочно уезжать. Я наведался к марсельским доминиканцам. Я был принят приором, отцом Персевалем, чей благородный вид вполне соответствовал его имени. И я попросил у приора письмо к доминиканцам Барселоны. Он мне его дал. В подобных случаях монастыри просто незаменимы.

В назначенный день, попрощавшись с Женевьевой, которая предпочла остаться рядом с отцом в Виши, я вместе с Жефом и Жерменой сел на поезд, идущий в Перпиньян. В Перпиньяне нас, благодаря каналу Сюзи Борель, принял почтовый служащий по имени Люсьен Бийес. Я до сих пор храню растроганную признательность к этому французу лет тридцати, простому, мужественному и великодушному, чей дом постоянно служил перевалочным пунктом и убежищем. Сколько участников Сопротивления обязаны ему своей свободой!

Однако кого же мы у него нашли? Моих тещу и шурина, Арлетту и Франсуа Дидье Грег, которые воспользовались тем же каналом.

Люсьен Бийес свел нас с проводниками, а те назначили всем нам встречу на следующий день в Пра де Молло, на горной станции в шестидесяти километрах от Перпиньяна.

Прибыв вместе с родственниками в Пра, я обнаружил, что мы там далеко не одни. На площади Фуарай стояли группы шушукающихся людей, которые были похожи на кого угодно, только не на пиренейских крестьян; да и постояльцы нескольких непритязательных гостиниц явно не собирались проводить здесь зимний отпуск.

Грубые башмаки, толстые пальто, подбитые овчиной куртки, береты и рюкзаки откровенно говорили о намерениях тех, кто так вырядился; не хватало только полицейской облавы на этой площади с потенциальными беглецами. Здесь наверняка уже находились несколько стукачей.

Все это произвело на нас с Жефом неприятное впечатление. Да и проводники не внушали большого доверия. Слишком уж они были развязные, словно выполняют какую то рутинную работу. До нас доходили слухи об экспедициях, которые плохо кончились, о беглецах, которых предали или бросили в снегах. Мы решили не рисковать.

Моя теща, неукротимая ведьма, лишь презрительно ухмыльнулась, когда я ей об этом сказал. Она то ни за что не откажется. Но, пускаясь в дорогу, Арлетта сделала удивительный жест, который остался у меня в памяти: в огромный рюкзак, который взвалил на плечи ее сын, она положила сверху толстую пачку рукописей. То, что теще хотелось избежать угрозы, нависшей над ней из за расистских законов, было понятно. Но чем могли помочь сражавшимся ее неопубликованные стихи?

Когда мы вернулись в Перпиньян, у Жефа опустились руки, что с ним уже бывало. Раз судьба, похоже, от него отвернулась, он отказывается покинуть Францию.

– Будь что будет. Снова поедем в Aгe.

– Я остаюсь, – сказал ему я. – Найду другой путь.

И я его действительно нашел. Через одного полицейского, сочувствующего Сопротивлению, меня свели с оказавшимся не у дел чиновником военно морского ведомства по административной части.

Комиссар Вейль, человек образованный и элегантный, был членом хорошо организованной подпольной сети. Для меня он навсегда остается вписанным в великую книгу чести, потому что, оказав помощь стольким беглецам, сам убежать не успел, и это стоило ему жизни.

Проводник, которого он мне предоставил, Хосе Каталонец, был адъютантом Асаньи, второго и последнего президента Испанской республики. Конечно, адъютант – слишком громко сказано. Во всяком случае, он был одним из его близкого окружения. Впоследствии Хосе занялся контрабандой: отчасти, чтобы заработать на жизнь, отчасти, чтобы служить своим политическим убеждениям. Это был живой, серьезный и одновременно веселый малый лет тридцати. Я сразу проникся к нему доверием и предложил Жефу и его подруге вернуться.

– Пойдем рождественской ночью, – решил Хосе. – Все в эту ночь пьют и веселятся, даже французские таможенники, немецкая полиция или испанские карабинеры. Выйдем из Коллиура.

Вот так, вечером 24 декабря 1942 года мы пустились в путь из славного порта Коллиура, на который уже опускалась ночная тень.

В тот же час в Алжире был убит адмирал Дарлан.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

Похожие:

Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconМорис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории
Военной школы на тему «Как можно за шесть дней проиграть сражение, которое готовили восемь месяцев»
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconМорис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль. Перекрестки истории
Морис Дрюон — один из самых знаменитых французских писателей — никогда не запирался в башню из слоновой кости, не был писателем-отшельником....
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconМоему читателю
Если Вы нашли её, смело берите! Быть может, это я оставила её здесь для Вас. Но если кто-то захочет продать Вам эту книгу, знайте,...
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconКим Филби Моя тайная война
«Ким Филби. Моя тайная война: Воспоминания советского разведчика»: Военное издательство; М.; 1989
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconАйседора Дункан Моя жизнь. Моя любовь
Я пришла в ужас не потому, что жизнь моя менее интересна, чем любой роман, или в ней меньше приключений, чем в фильме, не потому,...
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconЭссе на тему «Индия моя страна»
Индия -моя страна ? Моя страна-Россия. Наша! Детство –небольшой поселок,юность –учеба в областном центре,становление в нем,как независимой...
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconдля группового участия в конкурсе на мультимедийное оформление гимнов России и Ханты-Мансийского автономного округа-Югры «Это моя Страна, это моя Югра»
Количество человек в группе
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории icon«Наркотики? Нет, спасибо, я сёрфер» «drugs, no thanks I'm a surfer»
Барселоне и 14 дней на острове Канарского архипелага с феерическим названием Фуэртовентура. Я и моя семья – моя любимая жена, дорогая...
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconГеннадий Трошев Моя война. Чеченский дневник окопного генерала «Моя война. Чеченский дневник окопного генерала»
Автор книги Геннадий Трошев – одна из ключевых фигур в событиях на Северном Кавказе. Родом из этих мест, генерал последние шесть...
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории icon«Моя Кондопога» Общие положения
Настоящее Положение определяет порядок и условия проведения творческого конкурса «Моя Кондопога» (далее – Конкурс)
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconНикогда не думал, что настанет день, когда я буду писать такие вещи…
Музыка – это нечто такое, что я не могу описать никакими словами; это моя религия, моя пища, мой наркотик, мой собственный мир, в...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Документы


При копировании материала укажите ссылку ©ignorik.ru 2015

контакты
Документы