Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории icon

Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории


НазваниеМорис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории
страница7/13
Размер0.59 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   13

III

Если хотите взглянуть на Францию в последний раз…


Мешок для зерна с длинной прорезью посередине, углы которого завязывают таким образом, чтобы можно было просунуть руки, позволяет нести чемодан на спине: в этом случае устаешь гораздо меньше, чем держа его в руке. Этому меня научил перед выходом Хосе Каталонец. И дал совет надеть сандалии.

Только после четырех часов ходьбы по козьим тропам или вообще без троп я смог познакомиться у костра со всеми людьми, которых он вел.

– А не опасно разводить огонь в горах? – спросил я Хосе.

– Нет, это место ниоткуда не просматривается. Мы пройдем вон там. Вот, смотрите!

И он показал мне выделявшиеся на фоне каменной стены где то вдалеке силуэты другого каравана, который направлялся в обратную сторону. Даже назвал имя проводника. Столбовая дорога контрабандистов!

У Хосе были двое подручных. Один из них, наиболее крепкий, нес на плечах огромный черный радиоприемник «телефункен», который мы сразу же окрестили роялем, – заказ испанского любителя музыки или человека, желавшего слушать новости со всего света.

Кроме нас Хосе переводил молодую чету – оба красивые и внушавшие симпатию. Он был испанским адвокатом, республиканцем, который сначала эмигрировал, но потом предпочел вернуться в Испанию в надежде, что там он сможет спрятаться лучше, чем во Франции, где «красных» травили еще больше. Она, белокурая красавица, была студенткой из Бордо, последовавшей за ним по любви. Пока мы дремали, она читала при свете костра из валежника. Я взглянул через ее плечо на название произведения. Это была «Республика» Платона. Такие вещи невероятны, но случаются.

Наконец, последний субъект, которого вел Хосе, был седоватый человек лет пятидесяти, естественно, показавшийся нам довольно старым. Он представился как «мсье Бертран». Хотя он какое то время был нашим спутником, мы так и не узнали ни его фамилии, ни даже того, было ли Бертран его настоящим именем. В распоряжении г на Бертрана имелся личный носильщик, который должен был не только тащить багаж, но и протягивать хозяину шляпу, когда мы проходили через редкие деревушки, а потом снова возвращать ему берет, когда мы опять оказывались в чистом поле.

Чем занимался г н Бертран? По какой причине он здесь оказался?

Он приехал во Францию из Алжира, где заключил крупную сделку на поставку финикового мармелада для Ватикана. Нет, я не выдумываю!

Но, поскольку сообщение с Северной Африкой после американской высадки прервалось, г н Бертран, не сумев получить выездную визу, решился уехать нелегально, потому что терпел слишком большие убытки, надолго оставляя бизнес без присмотра. Он нам сказал даже, во сколько ему обходился один день. Сумма впечатляла.

Я знавал немало людей, у которых были разные причины рисковать жизнью, переходя границы. Но героя такого сорта и с такой мотивацией встречал впервые!

Усталость от ходьбы притупляла волнение и чувство тревоги. Подниматься, подниматься – ни о чем другом мы не думали.

На заре мы добрались до гребня горы, где немного подкрепились, достав из своих мешков кое какую провизию.

Снега было мало: всего лишь несколько набившихся между камней хлопьев, которые казались букетиками белых цветов.

Там, куда мы пришли, нам уже не приходилось бояться встречи с французской или немецкой полицией. Только с carabineros, у которых тоже была неважная репутация.

Наконец Хосе Каталонец подвел меня к самой высокой точке гребня и, повернувшись лицом на север, сказал:

– Если хотите взглянуть в последний раз на Францию, делайте это отсюда. Когда спустимся, вы ее больше не увидите.

Относительно пологий французский склон Пиренеев покрыт густыми лесами и зелеными лугами более светлого оттенка. Угадывались серебряные нити горных потоков. У подножия гор простиралась уже вспаханная бурая земля, а по соседству виднелись крыши, жавшиеся одна к другой. Воздух этого погожего утра был необычайно прозрачен, и местность просматривалась на десятки лье, быть может, на сотню – до торчавших колоколен.

В таком месте, в такой миг слово «родина» обретает смысл, которого никогда прежде не имело, но который уже никогда не потеряет. Это уже не миф, духовная ценность, история. Это видимая и живая реальность, часть земной поверхности, которая принадлежит тебе, которой ты сам принадлежишь и расстаться с которой – все равно что вырвать у себя кусок плоти.

Говорят, что я патриот. Я знаю, что это означает. Я узнал это одним зимним утром на горной вершине. «Увижу ли я когда нибудь Францию?» – спрашивал я себя, спускаясь по осыпям.


IV

Пересечь Испанию


У подножия горы нас ждал спрятанный маленький «ситроен» с остроконечным задом – машина нашего проводника. Мы втиснулись туда, как смогли, и Хосе уселся за руль, напевая: «Это мы, веселые контрабандисты». В середине дня мы въехали в Барселону.

У меня там было пристанище: у преподавателя французского лицея Пьера Шеврийона, сына специалиста по английской поэзии академика Андре Шеврийона. Именно на него опирался в основном Фернан Грег, последовательно выставляя свою кандидатуру на выборы в Академию.

После моего пиренейского приключения смуглая, чахоточная и лирически настроенная жена Пьера смотрела на меня так, словно я Ланселот Озерный. Эти пылкие и эрудированные люди предложили мне свое теплое гостеприимство.

Жефа и Жермену приютил у себя Хосе Каталонец, который нашел также жилье для г на Бертрана.

Барселона нас восхитила. Мы выходили только по ночам. Жеф, который во время гражданской войны был репортером, занявшим сторону республиканцев, крупно рисковал в случае ареста. Да и я, как любой беглец, способный носить оружие, тоже годился для испанской тюрьмы.

Если французские города были освещены весьма скудно, барселонские проспекты и ramblas20 сверкали и переливались огнями. У нас возникло ощущение, будто мы попали в край изобилия. Табачные киоски ломились от сигарет всех сортов, и мы наслаждались виргинским табаком. Мы не курили его так давно!

Однако впечатление богатства оказалось обманчивым. Как то раз, почувствовав за собой слежку, я приметил субъекта, шедшего за мной по пятам. Но это оказался не полицейский, а прилично одетый человек, который всего лишь ожидал, когда я выброшу свой окурок, чтобы его подобрать. Стало быть, за всем этим блеском скрывалась вопиющая нищета. Я проделывал этот опыт несколько раз, и мне открылась вся ирония сложившийся ситуации. В этой доведенной до нищенского состояния толпе я, затравленный беглец, производил впечатление богатого и обеспеченного человека.

Мне не следовало тут слишком задерживаться. Но как выбраться из Испании, чтобы добраться до Лондона?

Консул Великобритании не слишком меня обнадежил. Он и сам действовал с великими предосторожностями. Был один канал, до Гибралтара, но предприятие чревато непредвиденными осложнениями. За ним ведь так следят! И он не уверен в своих посредниках. Ему очень хотелось бы нас переправить, но на наш собственный страх и риск.

В доминиканском монастыре меня встретил не в приемной, а в коридоре долговязый монах бельгиец, который тихо и торопливо прошептал:

– Привратник сказал, что тут француз. Потому я сразу и прибежал. Не задерживайтесь здесь, быстро уходите, иначе монахи могут вас выдать. Не показывайте свое письмо. Я сам из Валлонии, они плохо меня приняли и постоянно следят. Здесь совсем не по братски. Они тут все франкисты. Они за Германию. До свидания.

Это был единственный раз в моей жизни, когда доминиканцы меня разочаровали. Монастырский путь, о котором я наивно мечтал, был мне заказан.

В итоге из затруднения нас вывел проводник Хосе, причем благодаря трем обстоятельствам личного свойства.

Во первых, он желал сменить свой острозадый «ситроен» на более просторную машину. Во вторых, у него шурин служил старшиной в Guardia Civil, то есть в жандармерии. В третьих, одна из его старых служанок жила на другом конце страны, в деревне на границе с Северной Португалией.

Вот как устроилось наше дело.

Хосе держал на примете подержанный, старый, но еще вполне прилично выглядевший автомобиль «вуазен», один из этих серых седанов с пробкой радиатора в виде самолетных крыльев. Просторная и быстрая машина очень помогла бы Хосе в его ремесле. К несчастью, цена была слишком высока. Но, купив ее на троих – он сам, Жеф и г н Бертран, – он мог бы доставить нас к границе, а затем оставить машину себе.

Далее к операции подключался шурин жандарм. Весьма поучительный случай. В начале режима он был решительным франкистом и спорил с республиканцем Хосе. Утверждал, что через три месяца благодаря Франко у всех будет хлеб.

– Не будет хлеба через три месяца, и все пойдет еще хуже, – говорил Хосе.

– Если не будет хлеба, – отвечал шурин, – если нам солгали, я стану работать с тобой, клянусь.

И в подтверждение этих слов оба размашисто перекрестились. Через три месяца шурин пришел, чтобы сдержать свою клятву.

Но поскольку шурин Хосе должен был уйти в отставку уже через несколько лет, то, чтобы не лишиться пенсии, остался в жандармерии, оказывая Хосе услуги, которые позволяла его должность. За небольшую мзду он согласился сопровождать нас в поездке.

Что касается бывшей служанки, жившей недалеко от Португалии, то у нее был младший брат, который наверняка мог перевести нас через границу. Ее осторожно предупредили, чтобы ждала нашего прибытия.

Сделку заключили. Жеф отсчитал свою долю из свертка с золотыми монетами, которые ему посоветовала взять с собой мать, а г ну Бертрану ничего не оставалось, как внести более значительную сумму.

На все эти хлопоты ушло несколько дней. И вот, за два дня до отъезда, кого же я встретил у Пьера Шеврийона? Мою тещу, Арлетту Грег, опять ее, но грязную и растерзанную, словно нищенка. Решительно, мне никогда не удастся от нее избавиться. Что же с ней случилось?

Как и следовало ожидать, вскоре после того, как они перевалили через гребень Пиренеев, у нее внезапно кончились силы. Их вместе с сыном подобрали испанские пограничники; ее доставили транзитом через тюрьмы Фигуэраса и Жероны в барселонскую тюрьму, а Франсуа Дидье отправили в страшный лагерь Миранда. Арлетта только что провела около недели с воровками и проститутками. Ее освободили из за возраста.

– Ванну, прежде всего ванну, – стенала она.

Узнав, что я собираюсь уехать и каким способом, она без малейших колебаний решила ехать с нами. «У вас ведь найдется для меня местечко». Тут я взорвался.

– Мало того что вы втравили своего сына в эту нелепую экспедицию, так вы еще и бросаете его именно сейчас, когда его кинули за решетку, быть может, на долгие месяцы. Вам надо остаться здесь и попытаться его вытащить.

И я высказал ей все, что у меня накипело, заявив, что она из за своего мерзкого характера приносит одни несчастья своим близким. Когда я покидал ее на следующий день, она осыпала меня слезливыми излияниями и благословениями.

Отъезд состоялся 4 января, в сумерках. Ехать лучше было ночью. Жандармский старшина сел впереди рядом с Хосе, который вел машину. Сзади в просторном салоне «вуазена» в качестве дополнительных сидений поставили два набитых соломой стула с укороченными ножками. В итоге оказалось довольно удобно.

Ночь была черна и спокойна. Машин на дороге попадалось мало. Когда мы проезжали какое нибудь селение, мимо полицейской или военной заставы, старшина с достоинством распахивал плащ на груди, выставляя свою нашивку, и караульные отдавали ему честь.

Лерида, Сарагоса, Вальядолид. Но нам было не до испанских исторических памятников. Нас интересовало только, как заправиться бензином, а здесь все проходило без затруднений.

Временами я дремал, но когда не спал, чувствовал удивительное спокойствие, почти пустоту. И не спрашивал себя, хорошо или плохо мы поступили, пустившись в эту авантюру. Жребий был брошен. Не изводил я себя и вопросами о том, что с нами будет в конце пути. Судьба решит. Все душевные переживания остались в прошлом, а потом предстоят уже в будущем. Я же пребывал вне того и другого, в зыбком настоящем, смакуя эту безмятежность, в которой древние желали видеть счастье, хотя это не совсем так, и имя которой спокойствие.

Переезд через Испанию занял у нас тридцать шесть часов. На второе утро мы пересекли Галисию. Я не знаю, проезжали ли мы близ Эль Тобосо, но обгоняли, и не единожды, на охристой обочине странную пару: долговязого всадника на худой лошади и маленького кругленького человечка, трусившего на ослике. Страна Сервантеса совсем не изменилась.


V

Tras los montes21


Несколько названий, нацарапанных на листке из блокнота, колеблются, не позволяя памяти прицепить их к какому нибудь определенному пейзажу… Пуэбло де Тривес, Кастелихо, Сьерра Барбейра, Кампо де Бестерос, Монте дель Оссо… Очевидно, я прошел через эти места, но они не оставили во мне никакого следа.

Довольно уединенную деревню, которая соседствовала с португальской границей, было не так то легко отыскать, а прибытие большого «вуазена» вызвало в ней переполох. Старая служанка Хосе Каталонца оказалась вовсе не старухой, как мы себе воображали, а молодой женщиной, пробывшей у него на службе совсем недолго. Да и брат этой служанки, еще более молодой, ничуть не походил на профессионального контрабандиста. Конечно, он хаживал раз или два «на ту сторону», а потому полагал, что сможет перевести и нас.

Всему этому немного не хватало уверенности. Жандармский старшина занервничал. Приграничная зона находилась под контролем карабинеров, стало быть, вне его полномочий. Что ему отвечать, если его спросят, какого черта он тут делает? Он опасался за свою пенсию и требовал уезжать поскорее. Прощание было коротким. Большой «вуазен» удалился, предоставив нас своей судьбе. Оставалось только последовать за ней, то есть за нашим импровизированным проводником. И мы немедленно пустились в путь.

Выходя из деревни, мы заметили, что кто то машет нам руками, призывая нас вернуться. Мы сделали вид, будто ничего не заметили. Но через несколько сотен метров нас догнали два молодых горца и передали приказ повернуть назад. Нас хотел видеть алькальд.

«Готово дело, попались», – подумали мы с Жефом. В нашем воображении уже вырастали решетки испанской тюрьмы.

Бывают все таки милости судьбы. Та, что выпала нам, оказалась высокой женщиной лет сорока с довольно красивым и немного трагическим лицом, которая стояла, держась очень прямо и с большим достоинством, на пороге конторы алькальда, то бишь местной мэрии. Эта кариатида оказалась француженкой. Вскоре мы узнали, что она была супругой республиканца, сосланного в эту глухую деревню. Для нее неожиданное появление французов тоже было чудом. Она стала нашей переводчицей.

Алькальд, добродушный толстяк уже в возрасте, явно не имел дурных намерений ни на чей счет. Но мы ставили перед ним проблему, с которой он еще не сталкивался. Беглецы из Франции никогда не проходили через эти края. Больше всего он опасался тою, чтобы мы не оказались «красными».

При посредничестве французской кариатиды, которая, похоже, имела на алькальда некоторое влияние, мы объяснили, что в нашем нелегальном путешествии нет ничего плохого. Наоборот, мы ушли, чтобы драться с врагом, который оккупировал нашу страну. Господин Бертран по случаю тоже примерил на себя роль участника Сопротивления.

Переговоры тянулись долго. В итоге верх одержала Жермена Саблон. Она объяснила, что покидает страну, дабы воссоединиться со своими детьми в Северной Африке. Впрочем, у нее действительно были там двое сыновей, но уже в армии. Однако на фото, которое она достала из сумочки, они были изображены еще совсем детьми: два белокурых мальчугана шести и восьми лет. Это фото тронуло алькальда. Он решил признать нас честными людьми и позволил уйти.

Поблагодарив его, мы уже в сумерках вновь пустились в путь. Начинался дождь. Мы шли примерно два часа и оказались посреди другой деревни, когда нас догнали полдюжины человек с ружьями на ремне и попросили остановиться. На сей раз у нас не было переводчика. Наших скудных знаний испанского все же хватило на то, чтобы понять: преследователи посланы алькальдом, который захотел вновь видеть завтра нашего шефа… el jefe. Похоже, нам предстояло провести здесь ночь.

И мы стали ждать под частым дождем в окружении людей с ружьями. Ждали долго, пока нетерпение не заставило нас спросить, почему мы должны тут стоять и мокнуть. Нам показали на большое здание впереди и знаками дали понять, что надо подождать.

Чудесное испанское гостеприимство! Они готовили дом, достойный принять нас, беглецов, почти пленников, хотя и не учли того, что если так долго ждать под дождем, то вполне можно подхватить простуду.

Наконец нас пригласили войти. Пол украшало кружево потеков воды, которую разбрызгивали, чтобы прибить пыль перед уборкой. Посредине стоял накрытый белой скатертью длинный стол, и на нем была разложена всевозможная снедь: ветчина, колбаса с перцем, паштеты.

От наших пальто, повешенных у камина, поднимался густой пар; мы же, изрядно оголодав, набросились на все это великолепие. А заодно познакомились с агуардиенте, огненной водой, этой ужасной водкой, которую тамошние крестьяне гонят из любых фруктов. Первый же глоток сносит непривычному человеку голову.

Мы с Жефом чувствовали необычайную эйфорию. Несмотря на то что впереди нас могли ждать казематы местной тюрьмы, мы провели два веселых часа – два часа перед возможным разочарованием. «Это наверняка наша последняя хорошая трапеза перед долгим воздержанием». Потом мы пошли спать на просторный сеновал.

Той ночью я узнал, почему на жаргоне постель называют «блоховником». Нам каждому выдали длинный полотняный, набитый соломой чехол, каждая соломинка которого была буквально нашпигована блохами. Тоненькие макаронины, кишевшие насекомыми. Нужно быть по настоящему измученными, чтобы хотя бы ненадолго забыться сном на этих ложах. Так мы провели ночь Богоявления.

На следующее утро все еще лил дождь. Мы держали совет. Алькальд хотел видеть шефа нашей экспедиции. Слыша, как мы говорим моему дяде «Жеф», наши стражи, наверное, подумали, что это el jefe… Но в итоге мы решили отправить самого пожилого. Седины г на Бертрана могли произвести впечатление на алькальда.

Мы следили за тем, как г н Бертран, облаченный в пончо, уезжает на муле с двумя оруженосцами по бокам. И началось ожидание, длившееся все утро. Мы смотрели на льющийся с неба дождь. Наша судьба решалась без нас.

Наконец г н Бертран вернулся. «Можем отправляться», – мрачно произнес он. Мы поздравили его. Алькальд объяснил ему, что если и задержал нас на всю ночь, то это из осторожности. Наш проводник неопытен, нас наверняка схватили бы карабинеры. И в этом случае у него, алькальда, были бы неприятности из за того, что отпустил нас. Все, чего он теперь хотел, – чтобы мы вышли из зоны его ответственности. Вот почему он нашел нам хорошего проводника и даже велел своим фалангистам22нас сопровождать.

На лучшее мы и надеяться не могли. Это было настоящим чудом. Но почему у г на Бертрана такой насупленный, такой недовольный вид?

– Этот алькальд меня унизил, – сказал он нам.

– Как так?

– Отказался от моих денег. Я ему предложил на добрые дела, на работы для его деревни, для его фалангистов. Он от всего отказался. Впервые вижу, чтобы деньги ничего не смогли решить. Все, что ему было важно, – чтобы мы не оказались «красными».

– И что?

– Тогда я ему показал свой переводной вексель на миллион, выданный в Танжере, и это его успокоило.

– И вы говорите, что деньги ничего не смогли решить?

– А! И то правда, – произнес он, признав, что его переводной вексель всех нас спас.

Загадочный и циничный, г н Бертран только что открыл для себя прежде неведомую ему человеческую породу: честных людей.

Наш славный алькальд и в самом деле желал, чтобы мы удалились. Он позаботился о нашем благополучном отъезде, велев привести нам верховых животных – трех мулов и одну маленькую горную лошадку, – выдать нам пончо из грубой темной шерсти, чтобы защитить нас от дождя и холода, предоставить провизию и фляжки с агуардиенте. И за все это мы заплатили весьма умеренную цену. Нас собрались сопровождать шестеро фалангистов, на сей раз без ружей, чтобы не увеличивать риск на чужой территории. Что касается проводника, контрабандиста по профессии, то это был маленький угрюмый и молчаливый человек, который вполне оправдывал свое прозвище Тристе эль Португезе – Печальный Португалец.

Горы были каменистые, без растительности. Все еще шел дождь, и наши пончо вскоре отяжелели. Я ехал на маленькой лошадке; считалось, что у нее нога не такая уверенная, как у мулов. Однако на осыпях она вела себя довольно хорошо.

На горы опустилась тем нота, особенно густая. Но у Тристе эль Португезе были кошачьи глаза, он предупреждал, когда нам предстояло ехать вдоль пропасти. Тогда фалангисты зажигали карманные фонарики, которые отбрасывали маленькие желтые пятна света на тропу. Температура упала ниже нуля, и ледяные корки хрустели под подковами наших ездовых животных. Иногда фалангисты кричали мулам, чтобы подбодрить: «Аrrе burro… Arre burro».

Как назывались эти пустынные горы, на которые мы поднимались? Край земли, придавленный черным небом.

Около полуночи мы заметили тонкий прямоугольник света, сочившегося сквозь дверные щели, и сразу же почувствовали облегчение. Словно вновь установили связь с обитаемым миром.

Дом, куда впустил нас наш проводник, был просторным и круглым. Посредине горел огонь, дым от которого уходил в дыру на крыше. Галльская или иберийская хижина. На круглой скамье отогревалось и дремало все население хутора, мужчины с беззубыми ртами, старухи в нескольких юбках, надетых одна на другую. Суетился хромой деревенский дурачок со слюнявым подбородком. Видение Средневековья. Мы вернулись на тысячу лет назад.

Все немного отдохнули; фалангисты хорошенько осмотрели наш багаж и успокоили Жефа насчет остатков его золота.

Нас растормошил Тристе эль Португезе. Худшее было впереди, поскольку дождь превратился в снег. Мы вновь оказались среди порывов ветра, а снег вскоре повалил так густо, что мулы брели, опустив голову; не удавалось даже разглядеть ехавшего впереди спутника.

Чтобы не потерять друг друга из виду, нам оставалось только перекликаться. Что кричать? «Аrrе burro» – так понукают мулов. Мы словно цеплялись за веревку, сплетенную из голосов.

Никогда еще ночь не казалась мне более долгой. Нас одолевало физическое изнеможение. Мы стучали зубами – от холода или от жара? Агуардиенте, которой мы согревались, казалась нам прохладной.

Батарейки карманных фонариков истощались одна за другой. Лишь по краснеющему огоньку сигареты нашим фалангистам удавалось различить край тропы. Мы поняли не слишком ободряющие слова, которыми они обменивались: «Estamos perdios… Мы то, быть может, выкарабкаемся, но они погибнут…»

«Аrrе burro»… «Аrrе burro»… Через два часа мы уже не могли повторять это «аrrе burro».

– Давай найдем что нибудь другое! – крикнул мне ехавший впереди Жеф.

– Стихи! – ответил я ему.

– «Как соколов полет… – начал один.

– …прочь от гнезда родного», – подхватил другой.

Вот так, с Эредиа, Корнелем, Гюго, Ростаном, Виньи мы вновь и вновь бросали наши полустишия сквозь снежную кашу и продолжали двигаться к свободе.

Когда мы миновали португальский склон, как раз называвшийся Tras los Montes, нашему проводнику понадобился еще час, чтобы довести до своей деревни.

Мы настолько одеревенели от холода и усталости, что пришлось стаскивать нас с седел.

Всеобщее восхищение заслужила Жермена Саблон. Эта красивая женщина и в самом деле была упорна, во всех смыслах этого слова. За все время испытания мы не слышали от нее ни слова жалобы или беспокойства.

Мне пришли на ум слова песенки, которую ее брат Жан, тоже певец, сделал популярной:


Я прощаюсь

И ухожу наугад

По дорогам Франции,

Франции и Наварры…


Наконец мы достигли дома Тристе эль Португезе. Он поместил нас на втором этаже, в большой, теплой и очень скудно меблированной комнате. Через щели в полу мы видели, как возятся свиньи, слышали хрюканье и ощущали их запах.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   13

Похожие:

Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconМорис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории
Военной школы на тему «Как можно за шесть дней проиграть сражение, которое готовили восемь месяцев»
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconМорис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль. Перекрестки истории
Морис Дрюон — один из самых знаменитых французских писателей — никогда не запирался в башню из слоновой кости, не был писателем-отшельником....
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconМоему читателю
Если Вы нашли её, смело берите! Быть может, это я оставила её здесь для Вас. Но если кто-то захочет продать Вам эту книгу, знайте,...
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconКим Филби Моя тайная война
«Ким Филби. Моя тайная война: Воспоминания советского разведчика»: Военное издательство; М.; 1989
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconАйседора Дункан Моя жизнь. Моя любовь
Я пришла в ужас не потому, что жизнь моя менее интересна, чем любой роман, или в ней меньше приключений, чем в фильме, не потому,...
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconЭссе на тему «Индия моя страна»
Индия -моя страна ? Моя страна-Россия. Наша! Детство –небольшой поселок,юность –учеба в областном центре,становление в нем,как независимой...
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconдля группового участия в конкурсе на мультимедийное оформление гимнов России и Ханты-Мансийского автономного округа-Югры «Это моя Страна, это моя Югра»
Количество человек в группе
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории icon«Наркотики? Нет, спасибо, я сёрфер» «drugs, no thanks I'm a surfer»
Барселоне и 14 дней на острове Канарского архипелага с феерическим названием Фуэртовентура. Я и моя семья – моя любимая жена, дорогая...
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconГеннадий Трошев Моя война. Чеченский дневник окопного генерала «Моя война. Чеченский дневник окопного генерала»
Автор книги Геннадий Трошев – одна из ключевых фигур в событиях на Северном Кавказе. Родом из этих мест, генерал последние шесть...
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории icon«Моя Кондопога» Общие положения
Настоящее Положение определяет порядок и условия проведения творческого конкурса «Моя Кондопога» (далее – Конкурс)
Морис Дрюон Это моя война, моя Франция, моя боль На перекрестке истории iconНикогда не думал, что настанет день, когда я буду писать такие вещи…
Музыка – это нечто такое, что я не могу описать никакими словами; это моя религия, моя пища, мой наркотик, мой собственный мир, в...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Документы


При копировании материала укажите ссылку ©ignorik.ru 2015

контакты
Документы