Павел\nЗагребельный\nВознесение\n(Роксолана,\nКнига 1) icon

Павел Загребельный Вознесение (Роксолана, Книга 1)


НазваниеПавел Загребельный Вознесение (Роксолана, Книга 1)
страница39/47
Размер1.73 Mb.
ТипКнига
1   ...   35   36   37   38   39   40   41   42   ...   47


Я подумаю, - пообещал он валиде.

Послал узнать о здоровье и настроении Роксоланы, спросить, не хочет ли она его видеть. Она передала: не хочет, ничего не хочет, ничего и никого. Замкнулась в своей ненависти - пусть. Он отплатит тем же.

Пошел вечером в гаремный зал приемов, сидел на белом троне, по бокам - валиде и сестры Хатиджа и Хафиза, смотрел на танцы, слушал песни, потом бродил меж одалисок, вдыхал запах молодых здоровых тел, взял у кизляр-аги прозрачный платочек, опустил его на круглое плечо очаровательной, как всегда, Гульфем. "Пусть принесет мне платок", - велел Ибрагиму.

Больше не ходил к одалискам, но каждую ночь звал к себе в ложницу Гульфем, и та не утерпела, побежала похвалиться своим счастьем к Роксолане.

О, Хуррем, ты не можешь себе представить, какой султан, какой он!

Уже не называла Роксолану "моя султанша", не обращалась на "вы", тыкала, как последней служанке, и все только Хуррем да Хуррем. А где та прежняя Хуррем, веселая, где та ее веселость, когда она лежит и, может, умирает, а эти здоровущие самки никак не дождутся ее смерти?

А какие слова знает он! - захлебывалась от восторга Гульфем. - Ты не поверишь никогда! Говорит: "Я хотел бы оттянуть глаза от твоей прелести, а они не хотят, влекутся к тебе, цепями красоты притянутые". Слыхивала ли ты когда-нибудь такое? А о моем теле! "Красота твоего тела, говорит, состязается с луговыми цветами. Цветом нарцисса блистает твое лицо, говорит, розы распускаются на твоих щеках, говорит, фиалками сияют лучи твоих очей, говорит, кудрявые волосы вьются сильнее плюща, говорит. И не женщина, ты, говорит, а огонь в его очищенном виде". Не знаю, чем и угодить, чем отблагодарить за такую ласку его величество!

Ты же отплачиваешь своим телом, - насилу сдерживая отвращение, тихо проговорила Роксолана.

Ох, что мое тело! Он сказал: в теле может быть возвышенность, но нет величия. Я хочу величия для него.

Имеет величие без тебя.

Но я хочу подарить тоже. Уже договорилась с Коджей Синаном, чтобы он, не разглашая об этом, начал ставить на мои деньги большую джамию в Ускюдаре. Это будет самая прекрасная джамия в Стамбуле. Джамия любви. Я назову ее именем падишаха, не сказав ему. Чтобы было неожиданностью. Что ты скажешь на это, Хуррем? Никто не додумался до такого. Я первая!

Это благочестиво, - слабо улыбнулась Роксолана. - Да поможет тебе аллах! Но где ты возьмешь столько денег? Ты знаешь, сколько надо на джамию?

Повелитель щедр безмерно! Он осыпает меня золотом всякий раз. Я буду собирать. Я хочу собрать...

"Хочу собрать" - от этого хотелось расхохотаться. Эта глупая одалиска даже не представляет, какую петлю она набрасывает себе на шею. Где она сможет взять столько денег? Разве что станет султаншей? Но и то понадобились бы целые годы. Ведь сокровищница не открывается даже для султанши.

Может, я скоро умру, - сказала Роксолана медленно, - но я хотела бы помочь тебе в этом святом деле. Примешь от меня мое приношение на твою джамию?

О ваше величество! Пусть дарует вам аллах здоровье и радость для очей! Я стану молиться о вас денно и нощно! Вы такая добрая, такая щедрая!

Добрая или щедрая! За деньги и за обещание вскоре умереть можно купить хотя бы неискреннюю почтительность. И снова станут называть тебя султаншей и величеством. Роксолана поглядела вслед Гульфети с грустью и ненавистью. На кого променял ее султан? Здоровая и глупая телка - и больше ничего. Проклятые самцы!

Через несколько дней призвала к себе Кинату. Не видела одалиску давно, но та не изменилась. Такая же веселая, беззаботная, молодая и глупая, как и Гульфем. Белое, сладкое, как халва, тело так и стонало без мужских объятий.

Слышала о Гульфем, Кината?

О боже! - всплеснула та руками. - Моя султанша, эта лахудра вознамерилась заменить вас не только в султановой постели, но и на троне! Слыхано ли такое? Похваляется, что падишах будет держать ее возле себя, пока она не принесет ему наследника, наплодит сыновей, как вы, ваше величество! А эта толстозадая ведь бесплодна, как трухлявый пень. Все это знают, знает и она, теперь молится аллаху, чтобы послал плодовитость ее холодному лону, хочет строить мечеть, - а не поможет ведь никто, ничто и никогда. Пусть бы даже вышла за врата Баб и-Хумаюн и припала к ногам бесстыжего деда Химет-деде, что сидит там под чинарой и проделывает мерзкие вещи со всеми стамбульскими девками, которые хотят понести.

Счастье, когда женщина во всем остается женщиной, правда же, Кината?

О боже!

Ты такая же настоящая женщина, Кината, как и я, не то что эта ленивая Гульфем. Правда же?

О боже, ваше величество!..

А ты, Кината, хотела бы попасть на священное ложе?

Я? О боже! Моя султанша! Кто же в гареме не хотел бы? Но как, как? Об этом даже страшно и подумать...

А если я подумаю за тебя?

Вы? О боже!

Купишь это право.

Куплю? У кого?

У Гульфем.

У Гульфем? Как? За что?

За деньги. Она нуждается теперь в больших деньгах, а их у нее пока нет, да и вряд ли будут. Нужно помочь ей. А она пусть поможет тебе. Я дам тебе денег, а ты предложи их Гульфем за право пойти к султану.

О боже! Моя султанша!

Кината упала у постели, схватила руку Роксоланы, целовала ее, обливала слезами растроганности и радости.

Встань и отпусти мою руку, если не хочешь ее оторвать. Видишь, как я слаба. Возьми вон там кожаный мешочек с дукатами. Хватит тебе откупить у Гульфем не одну ночь.

А султан? Ваше величество, что скажет султан?

Это уже зависит от тебя.

О боже!

Когда в одну из ночей молчаливый кизляр-ага впустил в султанову ложницу белотелую Кинату, Сулейман чуть не бросился на одалиску с ножом.

Как ты сюда попала? - хмуро спросил он, отступая от нее в темноту, словно бы и впрямь остерегался сам себя.

Кината упала на ковер.

Мой султан, я умолила Гульфем уступить мне эту радость.

Как ты сюда попала, спрашиваю?

Я купила эту ночь у Гульфем.

Купила? - Султан хлопнул в ладоши, кизляр-ага возник в ложнице, как дух. - Повтори, что ты сказала, - велел Сулейман Кинате.

Я купила эту ночь у Гульфем.

Слышал? - поднял глаза султан на боснийца. - Твоего султана продают, как мешок шерсти. Как поступают с теми, кто продает султана?

Он отвернулся, и кизляр-ага мигом выпроводил из ложницы глупую одалиску. "Счастье твое, что его величество не вспомнил о тех, кто покупает", - процедил он сквозь зубы, толкая Кинату перед собой в сумрак длиннющего коридора.

А от Гульфем не осталось ничего, только отчаянный вскрик посреди ночи в недрах гарема, но слишком бездонны те недра, чтобы этот крик мог вырваться наружу! Может, и угрожала несчастная одалиска, может, звала на помощь всемогущего султана, никто не слыхал, а евнухи, зашивавшие ее в кожаный мешок и тащившие через сады гарема к Босфору, были глухи, немы, слепы, ибо наделены были только единственным даром - послушанием.

Роксолане весть о смерти Гульфем принесла Кината. Упала у ее ложа, ее трясло от рыданий.

О боже, боже! Убили! Ее убили, о боже мой!

Долго не могла добиться от нее Роксолана, кого убили, хотя и догадывалась, а когда услышала, то сказала:

Видит бог, я не хотела ее смерти.

И я ведь не хотела, о боже!

Да и кто хотел? - сказала Роксолана и тоже заплакала.

Они долго плакали обе, пожалуй, не так о неразумной Гульфем, как о своей несчастной судьбе, ибо кто же в гареме мог быть счастливым? Потом Кината сквозь всхлипывания проговорила горько:

Это ведь и меня... о боже... ваше величество... они и меня...

Не бойся, тебя не тронут.

О боже, ваше величество, защитите меня, не дайте!

Говорю, не бойся. Оставайся у меня. Спать будешь здесь. Никто тебя не тронет.

Посмею ли я, о боже? Вы ведь так больны.

Я уже здорова. Уже встаю. Не веришь? Вот смотри!

Она встала с ложа, прошлась по большому своему покою, мягко ступала по пушистым коврам, прислушивалась к тихому дыханию своего самого меньшего сыночка, к тихому журчанию воды в мраморном фонтане, радовалась, что она живет, что здоровье возвращается к ней, без конца повторяла чьи-то стихи:

Будь львом или ослом,

Орлом или вороной,

Конец у всех один

Земли холодной лоно,

Растянешься пластом

И не стряхнешь с себя

Ни крысы, ни змеи, ни тли,

Ни скорпиона.

Пусть умирает, кто хочет, а она будет жить.

Она хлопнула в ладоши.

Одеваться! - крикнула Нур, которая появилась в покое. - Одеваться! Все красное! Выбрось эти желтяки. Чтоб я не видела больше ничего желтого! Откуда оно тут насобиралось?

Ваше величество, вы так хотели, - несмело напомнила девушка.

Хотела - теперь не хочу! Только красное! И больше ничего, ни украшений, ни золота, ничего, ничего! Красный, как кровь, шелк, и я в нем, красная, как утренняя роза!

Она срывала с себя сорочку, шаровары, металась нагая по покою, светила тугим, ладным телом, на котором соблазнительно круглились тяжелые полушария грудей, так что даже тяжелотелая Кината, забыв о своих страхах, залюбовалась ею и вздохнула громко, может завидуя этой стройности и легкости, не пропавшей в Роксолане даже после тяжелого недуга и угнетенности духа и, наверное, не пропадет никогда, ибо такие тела словно бы не поддаются ни времени, ни старению, ни самой смерти. Роксолана услышала этот завистливый вздох, остановилась перед Кинатой, словно впервые здесь ее увидела, но сразу вспомнила, все вспомнила, засмеялась:

Ты до сих пор боишься? Не бойся ничего! Это я тебе говорю! Слышишь?

Полуобнаженная, присела к столику для письма, схватила лист плотной бумаги, быстро мережила его змеистыми буковками, такими же маленькими и изящными, как она сама:

"...То сердце не поймет печали безысходной,

Которому взирать на радости угодно.

Я не виню тебя, как исстари идет:

О тех, кто заточен, не думает свободный...

Мой повелитель! Пишу Вам, и сердце мое разрывается от тоски и отчаянья. Что я натворила и чем стала моя жизнь без Вас, владыка мой, свет очей моих, ароматное дыхание мое, сладостное биение сердца моего? Разве не наши влюбленные голоса звучали еще недавно в благоуханном воздухе священных дворцов и разве не завидовали нашим объятиям даже бестелесные призраки? А теперь любовь наша задыхается без воздуха, умирает от жажды, лежит в изнеможении, ее терзают хищные звери, и черные птицы смерти кружат над нею. Отгоните их, мой повелитель, моя надежда, мой величайший защитник на этом и на том свете. Пожалейте маленькую Хуррем и спрячьте ее в своих могучих объятиях".

Сложила письмо, запечатала воском, прижала к нему перстень с печаткой, протянула Нур.

Мигом к кизляр-аге, пусть передаст его величеству падишаху!

А Сулейману в ту ночь приснился сон. Будто бы Роксолана избегает его, лукавит, исчезает куда-то с молодым румелийским пашой, снова возвращается, смеется над султаном: "Я ведь его не целовала. Он меня, а не я его!" Никакое могущество не могло спасти от бессилия перед женщиной. Он проснулся, переполненный бессильной яростью. Разыскать того пашу! Не знал, как его зовут, есть ли вообще на свете тот паша, но был убежден: найдет и уничтожит, ибо обладает наивысшей властью, а власть если и не всегда может творить и рождать что-то новое, то в уничтожении не имеет никогда преград. И люди соответственно делятся на палачей и на жертвы, и это самая суровая правда на этом свете. А он? Кто он? Палач или жертва? Перед этой женщиной не был ни тем, ни другим. Не палач и не жертва, а просто влюбленный в женщину - вот третья правда на свете. Святость без бога, совершенство без веры и надежды - вот женщина, но не возлюбленная, а только такая, как Хуррем Хасеки, а может, только она единственная.

И когда впервые после болезни и после горьких слов, сказанных ему, он вновь увидел Роксолану, увидел, как идет она к нему, вся в летящем алом шелку, совсем невесомая, словно бы не касаясь земли, то закрыл глаза от страха, как бы она не исчезла, не оказалась наваждением. Снова раскрыл глаза - она шла к нему. Шла, оставляя золотые следы. Такое впечатление от ее ног и от всего ее тела. Плача и вздрагивая худенькими плечами, упала ему в объятия, и он не знал, что сказать, только дышал громко и часто, растревоженный и беспомощный.

Еще была слаба, еще не вернулись к ней щедрые ее силы, только дух горел в ней, и его высокое пламя обжигало Сулеймана, обнимало полыханьем и его суровую, твердую душу.

Мой повелитель, мой падишах, - стонала Роксолана, - почему так много горя на свете, почему, почему?

Он не знал, о чем она говорит и что ей отвечать, голубил ее, гладил щеки, волосы.

Почему вокруг нас убийства и убийства! Смерть приходит уже и сюда, в священную неприкосновенность Баб-ус-сааде, почему, зачем?

Какая смерть? Чья?

Он не знал и не понимал.

Это ведь вы велели убить Гульфем?

Гульфем? Я не велел.

Но она убита, мой властелин.

Я не хотел ее смерти.

Безвинная ее душа уже в садах аллаха, а мы на этой земле, и руки наши в крови по локти. Ваше величество, Гульфем хотела соорудить в вашу честь большую джамию, воздвигнуть дар своей любви к вам, для этого и собирала деньги... Я в тяжелом недуге своем, уже и не надеясь на выздоровление, тоже сделала свой взнос в это благочестивое дело, может, аллах и помог мне одолеть недуг, а Гульфем... Гульфем...

Султан никак не мог унять ее рыданий.

Так могут каждую из нас... Ибо кто мы и что мы?.. Нет ни правды, ни любви, ни милосердия...

Я только спросил кизляр-агу, что делают с теми, кто продает султана, - оправдывался Сулейман, - только спросил, но не велел ничего...

Словами нельзя играть, ваше величество. За каждым вашим словом человек, а то и целая держава... Мне страшно возле вас, и я не могу без вас, о боже милосердный!..

Я велю достроить джамию и назвать ее именем Гульфем, - пообещал он.

Убить, а потом поставить дорогой памятник? Боже милосердный!..

Она еще долго плакала, всхлипывала, засыпала на груди Сулеймана, просыпалась, снова жаловалась и всхлипывала, голос ее журчал, как дождик в молодой листве. За окнами действительно шел дождь, но не весенний, не на молодую листву, а осенний, холодный и надоедливый, хотя в султанскую ложницу его дыхание и не доносилось - тут было сухое тепло от жаровен, помаргивающих красным из темных далеких углов, и тонкий аромат от курильниц да еще мелодичное пение воды в мраморном фонтане, вечный голос жизни, текущей из безвестности в безвестность, из ниоткуда в никуда, непостижимый, как таинственная сущность женщины.

Под утро Роксолана вспомнила о Кинате, которая, наверное, без сна дрожит в ее покое.

Мой султан, - прильнула она к Сулейману, - пожалейте Кинату!

Он не мог припомнить, о ком речь.

Она не виновата в смерти Гульфем. Она так вас любит, потому и упросила Гульфем...

Ах, ты об этой... Она похожа на гору халвы, которую вот-вот обрушат на человека и погребут его под теми сладостями навеки.

Отдайте ее кому-нибудь в жены, ваше величество.

В жены? Кому же?

Обычай такой действительно существовал, когда султаны, расщедрившись, давали своим вельможам в жены ту или иную одалиску из своего гарема. Случалось, что отдавали даже своих жен, которые не могли родить сына, а дарили султану одних только дочерей. Но это было с другими султанами, не с ним.

Я над этим никогда не думал. Мог бы отдать Кинату, но кому?

Хуррем, пожалуй, тоже не знала, а может, только разыгрывала неведение.

А если Гасан-аге?

Он янычар, а янычарам жениться запрещено.

Какой же он теперь янычар? Он мой доверенный.

Все равно янычар. А обычай велит...

Измените обычай, мой повелитель! Разве вы не Повелитель Века и разве не в вашей воле изменить то, что устарело? И почему янычарам запрещено иметь семьи? Это ведь варварский обычай! Может, потому они так часто бунтуют, восставая даже против султанов?

Лишенные жен, они служат только войне и государству и лишь благодаря этому являются самыми совершенными воинами из всех известных доныне.

А разве женщина разрушает державу?

Он хотел сказать, что женщина может разрушить все на свете, но сдержался, вспомнив о себе. Что он без женщины? И что ему держава, земля, все просторы, если не сияют над ними эти прекрасные очи и не слышен этот единственный голос?

Я подумаю над этим, - сказал он.

Роксолана льнула к нему, словно искала защиты, пряталась от всех несчастий и угроз, хотя что бы ей могло угрожать возле этого всемогущего человека? Диван, визири, палачи, войско, муллы, беи, паши, слуги - все это только исполнители наивысшей воли, а наивысшая власть - в ее руках, и все вершится в темноте, в приглушенных шепотах, во всхлипываниях боли и вздохах радости, без свидетелей, без помощников и сообщников. Может, и недуг послал ей всевышний на пользу и добро, чтобы еще сильнее полюбил ее этот человек, чтобы стал ее опорой во всем, послушным орудием, подножьем ее величия, которое начинается в ней самой, продолжается в ее детях и не будет никогда иметь конца? Кто может остановить султана? Валиде? Великий муфтий? Ибрагим? Сулеймановы сестры?
1   ...   35   36   37   38   39   40   41   42   ...   47

Похожие:

Павел\nЗагребельный\nВознесение\n(Роксолана,\nКнига 1) iconПавел Загребельный Вознесение (Роксолана, Книга 1)
Назвали его Черным, ибо черная судьба его, и черные души на нем, и дела тоже черные. Кара Дениз Черное море
Павел\nЗагребельный\nВознесение\n(Роксолана,\nКнига 1) iconПавел Архипович Загребельный Страсти
Сулеймана Великолепного. Не смирившись с рабством и унижением, обладая незаурядными умом, волей и красотой, гордая славянка покорила...
Павел\nЗагребельный\nВознесение\n(Роксолана,\nКнига 1) icon► Рiнa: ► павел павел павел
Наступил 5 день. Честные граждане проснулись. Не дадим мафии прибрать к рукам наш город!
Павел\nЗагребельный\nВознесение\n(Роксолана,\nКнига 1) iconКнига 2 Преодоление бессознательных стереотипов
Единство и Биологическое Вознесение, знание о котором восстановлено в хрониках акаши Земли, показывает реальный путь преодоления...
Павел\nЗагребельный\nВознесение\n(Роксолана,\nКнига 1) iconПремия «ПРИЗВАНИЕ-АРТИСТ»
Ведущие: Дмитрий Федоров и Татьяна Трутенко, Павел Седов и Александра Слезко, Дмитрий Кононец и Ольга Аракелян, Руслан Мазитов и...
Павел\nЗагребельный\nВознесение\n(Роксолана,\nКнига 1) iconБеседа Павла Прусскаго с Иоанном Картушиным (первая публикация малоизвестного гектографа)
О. Павел взял в руки Св. Евангелие и говорит: Вот книга Св. Евангелие, веруете ли вы ему? Картушин сказал: Веруем
Павел\nЗагребельный\nВознесение\n(Роксолана,\nКнига 1) iconПавел Валерьевич Дуров
Его отец известный филолог Валерий Семёнович Дуров[4], автор многих научных работ. Павел в2006 году окончил Филологический факультет...
Павел\nЗагребельный\nВознесение\n(Роксолана,\nКнига 1) iconПавел Владимирович Санаев Похороните меня за плинтусом
Павел Санаев (1969 г р.) написал в 26 лет повесть о детстве, которой гарантировано место в истории русской литературы. Хотя бы потому,...
Павел\nЗагребельный\nВознесение\n(Роксолана,\nКнига 1) iconПавел Бажов Медной горы хозяйка Бажов Павел Медной горы хозяйка
День праздничный был, и жарко страсть. Парун* чистый. А оба в горе робили, на Гумёшках то есть. Малахит-руду добывали, лазоревку...
Павел\nЗагребельный\nВознесение\n(Роксолана,\nКнига 1) iconПавел Санаев Похороните меня за плинтусом Павел санаев похороните меня за плинтусом
Меня зовут Савельев Саша. Я учусь во втором классе и живу у бабушки с дедушкой. Мама променяла меня на карлика-кровопийцу и повесила...
Павел\nЗагребельный\nВознесение\n(Роксолана,\nКнига 1) iconПавел Санаев Похороните меня за плинтусом Павел санаев похороните меня за плинтусом
Меня зовут Савельев Саша. Я учусь во втором классе и живу у бабушки с дедушкой. Мама променяла меня на карлика кровопийцу и повесила...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Документы


При копировании материала укажите ссылку ©ignorik.ru 2015

контакты
Документы