Павел\nЗагребельный\nВознесение\n(Роксолана,\nКнига 1) icon

Павел Загребельный Вознесение (Роксолана, Книга 1)


НазваниеПавел Загребельный Вознесение (Роксолана, Книга 1)
страница42/47
Размер1.73 Mb.
ТипКнига
1   ...   39   40   41   42   43   44   45   46   47


Будто обнаружили в покое самой султанши Хасеки волшебное зеркало в черной раме, и кто заглядывал в то зеркало, тот видел свою смерть и, не выдерживая этого зрелища, отдавал аллаху душу.

Будто султанша, играя с детьми в садах гарема, делает из сухих листьев мышек, которые должны принести кому-то смерть.

Будто дьяволы неистовствуют вокруг священных султанских дворцов, будучи не в состоянии пробиться туда сквозь частокол молитв правоверных, но как только султанша выезжает за пределы Стамбула, они обступают ее со всех сторон, берут под охрану и наводят порчу на каждого честного мусульманина, который бы имел неосторожность приблизиться к ведьме. Когда султанша была с падишахом близ Эдирне, дьявол в оленьей шкуре кинулся на падишаха, но тот застрелил его, и на месте оленя оказалась смердящая куча дерьма.

Будто пила султанша отвары из сальвии и петрушки, чтобы превзойти плодовитостью Махидевран и всех султанских жен, самому же падишаху насыпала в карманы гвоздиков, чтобы сделать его крепче в постели.

А кто говорил, кто видел, кто докажет?

Нет врагов, нет противников, только перешептывания, оговоры, шелест да шорох, снование теней, призраков и привидений и ненасытность тысяч султанских холуев, словно бы их надо кормить не только чорбой и пловом, но еще и суевериями, сплетнями и подозрениями.

И чьи-то языки, раздвоенные и растроенные, жалили и жалили, и кто-то отдавал повеления, и жирные евнухи у ворот гарема задерживали всех портных, вышивальщиц, непревзойденных в умении изготовлять ароматные мази арабок, грубо срывали с их лиц чарчафы, гоготали:

Не умрешь, если покажешь свою старую рожу! Куда идешь? Кому несешь?

Неверных в гарем не допускали, поэтому армянки, которые как никто другой знали толк в женских украшениях, гречанки с редкостными тканями с островов, венецианки с оксамитами и кружевами вынуждены были переодеваться мусульманками, но обман грубо разоблачался, и всякий раз распространялись слухи: "Снова поймали ведьму, которая несла что-то для султанши!" Как будто в огромном Баб-ус-сааде жила одна Хуррем, не было ни валиде, ни одалисок, ни множества старых уста-хатун, хазнедар-уста, служанок и богатых рабынь.

Жаловаться? Кому? Искать виновных? Где?

Все это напоминало детские кошмары: руки, что вырастают ниоткуда, алчно тянутся к твоему горлу, ты кричишь, просыпаешься - и нигде никого. Или неизвестно чей окрик сквозь сон: "Настася!" - и снова просыпаешься, и нигде никого, только ночь, мертвое сияние месяца и тишина, как на том свете. Еще напоминало все это жуткие рисунки мусульманских художников, которым Коран запрещал изображать людей и какие-либо живые существа: стрелы, что летят из луков, которые никто не натягивает; никем не управляемые и не нацеленные тараны, разбивающие стены; мечи, которые секут, неведомо чьими руками удерживаемые.

Еще недавно Роксолана считала, что ничего тяжелее рабства нет и не может быть, теперь убедилась, что оговоры, поклепы и подозрения еще страшнее неволи.

Должна была пережить и это, не ожидая ничьей помощи, не разыскивая виновных. Султан не был ни ее защитой, ни надеждой в этой безнадежной борьбе, - он сам все глубже и глубже увязал в трясине войны, начал ее в первый год своего вступления на престол и теперь, пожалуй, никогда уже не сможет закончить. Считал, что удалось ему загнать в трясину неразумного венгерского короля, и не замечал, что сам увяз в глубоком, бездонном болоте, попал на глубину.

Снова пошел на Венгрию, раздираемую междоусобицами между Яношем Запольей, поставленным Сулейманом, и братом Карла Пятого Фердинандом Австрийским. Народ же не хотел ни семиградского воеводу-предателя, ни Габсбурга; как во времена Дьердя Дожи, снова из своих глубин выдвинул святого, пророка и царя Йована Ненаду, и тот пошел против Яноша Запольи, пугал магнатов, окрестивших его Черным Человеком, проходил по венгерской равнине, как народная кара всем предателям и изменникам.

Ибрагим намекал султану, что порядок в той неспокойной земле мог бы навести только он, сменив печать великого визиря на венгерскую корону, или же по крайней мере их общий друг Луиджи Грити, посланный туда наместником самого Повелителя Века. Однако Сулейман заявил, что сам пойдет на Дунай, чтобы покарать Фердинанда и утихомирить венгров.

Целыми днями Гасан-ага приносил Роксолане лихие вести о клокотанье Стамбула вокруг ее имени, а по ночам звал ее султан, и ее зеленые глаза должны были светиться силой, волей, радостью жизни. Не желала слышать слов ни о власти, ни о золоте, прибылях, казне, все это наводило на нее такую тоску, что хотелось плакать. Когда султан заводил разговор о походах против неверных, она зажимала ему рот, капризно морщилась:

Ничего нет враждебнее и ненавистнее для женщин, чем война.

Могла бы прибавить к войне еще великого визиря и валиде, но предусмотрительно молчала, надеясь, что всемогущее время устранит и Ибрагима, и султанскую мать, но устранит ли оно когда-нибудь эту проклятую войну?

Не скрывала от султана своих чувств, а он не проявлял к ним внимания, считая все это прихотями едва ли не детскими и, словно бы дразня Хуррем, поступал ей наперекор. Великому евнуху Ибрагиму напомнил, чтобы он прежде всего слушался валиде, возвращая таким образом султанской матери власть над гаремом, которую она было утратила после янычарского мятежа.

Ибрагим перед новым походом был возведен в звание главнокомандующего сераскера, в знак чего Сулейман дал ему свой фирман: "Сим повелеваем, что отныне и навеки ты мой великий визирь и сераскер, коего мое величество ввело в эту честь для всех моих земель. Мои визири, беглербеги, казиаскеры, муфтии, кадии, сеиды, шейхи, придворные вельможи и опора царства, санджакбеги, начальники конницы и пеших, алайбеги, субаши, церибаши, все мои победоносные войска, великие и малые, люди высокого и низкого звания, все жители моих земель и окраин, правоверные и райя, богатые и бедняки - все сущее должно признавать моего великого визиря сераскером и в том звании уважать и почитать, оказывать ему помощь, слушаться его велений так, как будто они вышли из моих уст, из которых сыплется бисер..."

И после этого фирмана Сулейман пришел для прощальной ночи к Роксолане, и та ночь прошла в слезах и поцелуях, было грустно-грустно обоим, точно все на свете умерло и они сами тоже не знают, живы или нет; спали где-то Роксоланины дети в своих покоях, спали евнухи и одалиски, спали птицы в клетках и звери в подземельях, не спала только ненависть, прорастала из удобренной человеческими трупами жирной стамбульской земли, как ядовитое зелье, и слышно было, как прорастает неустанно и зловеще сквозь эту ночь расставания. Неужели султан был так ослеплен своею алчностью просторов, что ничего не замечал, не слышал и не знал?

Роксолана взяла руку Сулеймана, приложила к своей груди.

Слышите, мой падишах?

Сердце стучало, точно детским кулачком: стук-стук...

Я люблю это сердце больше; чем свое, - тихо сказал он.

Любовь должна бы вселять жалость в вашу душу, мой повелитель. Почему же миром правит жестокость?

Мир должен подчиняться закону, - сказал он сурово.

Какому же? Кто установил тот закон?

Закону правоверных. А установил его исламский меч.

Она заплакала.

О горе мне, горе! Бог существует только в людях. Разве же не грех убивать их? Ваше величество! Видели ли вы когда-нибудь такой цветочек полевой под названием ромашка? У него белые лепестки и желтая сердцевинка. Видели?

Переход от судьбы мира до маленького цветочка был настолько неожиданным, что Сулейман даже отшатнулся от Роксоланы. Не переставала его удивлять. Из женщины могла снова стать девочкой. Пугливое тело, пугливые мысли.

Видели? - не отставала она.

Сулейман кивнул.

А попробуйте оборвать на ромашке белые лепестки, чтобы она стала только желтой, что это будет - цветок?

Нет, то уже не цветок.

И не будет той красоты, что ей дарована аллахом?

Не будет.

Вот видите, видите! Аллах творит красоту в неодинаковости, зачем же вы хотите сделать всех людей одинаковыми? И возможно ли это? И не противоречит ли воле аллаха?

Люди не цветы, - коротко возразил султан.

Но я хочу быть цветком! И чтобы щедрое солнце вашей благосклонности ласково согревало меня своими лучами! Каждый день и каждую ночь я буду ждать от вас ваших честных писем и буду плакать и рыдать над ними всякий раз вместе с вашими царственными детьми. Если же вы вложите в каждое свое письмо волосок из ваших усов, я обцелую тот волосок, как моего падишаха, как свет моих очей и мою неомраченную радость...

Я буду присылать тебе подарки из каждого конака, после каждой победы, с каждого дня пути.

Самым большим для меня подарком будет, если вы вспомните обо мне. Больше мне ничего и не надо...

Я хотел, чтобы моя царственная мать была тебе опорой и защитой во время моего отсутствия и чтобы вы в одинаковой мере пользовались нераздельной властью над гаремом.

Ради вас я готова делить даже неделимое!

Я назвал сераскером похода великого визиря, чтобы высвободить для себя время думать над законами, ибо законы должны рождаться в одной голове, так же как дитя в лоне одной матери.

Разве я имею что-либо против великого визиря?

Но ты бы должна его полюбить.

Полюбить? - Она схватила Сулеймана за плечи, приблизила свое лицо вплотную к его. - Полюбить Ибрагима? Ваше величество, если бы вы только знали этого человека! Я не верю ему и никогда не поверю!

Зато верю ему я.

Что же мне делать? Я, бессильная женщина, ваша раба, окруженная со всех сторон Ибрагимовым подслушиванием, оплетенная сетью недоверия и подозрительности, бьюсь, рвусь, но все тщетно. Но тщетны и его коварства. Пусть оставит паутину для паука. Скажите ему об этом, мой повелитель. Есть у меня свои люди на воле, они следят за каждым шагом Ибрагима, и если он посмеет тронуть хоть одного из них, пусть остерегается! Скажите ему и об этом, мой повелитель! Гасан-ага останется в Стамбуле, чтобы беречь меня не здесь, в гареме, а на воле, ибо если и угрожает что-то мне и вашим детям, то угроза та наплывает с воли, ваше величество! Вспоминайте меня, умоляю вас!

Может, стала бы еще домогаться, чтобы султан устранил Ибрагима с высочайших постов, прогнал с глаз? Может, домогалась бы и смерти Ибрагима, угрожая Сулейману, что сама заколет коварного грека кинжалом в присутствии его величества?

Ни за что на свете!

Но уж если распускали о ней слухи, что она ведьма и колдунья, от одного взгляда которой ослабевают тетивы луков у турецких воинов, то могла отплатить им хотя бы проклятиями, посылаемыми в душе вслед грабительскому походу: пусть исчезнут, как вода разлитая; когда пустят стрелы свои, пусть те стрелы отупеют; пусть они, как выкидыш, никогда не увидят солнца!

И стихии, как бы услышав голос этой всемогущественной и несчастной женщины, преследовали султана с его войском со дня выхода из Стамбула и до самого возвращения с такою жестокостью, что казалось, небо провалилось, земные воды пошли на сушу, сама земля содрогнулась в своих недрах, чтобы стряхнуть с себя грабительские исламские орды. Дождь стоял стеной в продолжение нескольких месяцев. Не видно было ни земли, ни неба. Реки вышли из берегов, глиняные горы сдвигались со своих миллионнолетних лож, болота образовывались там, где испокон веков был один камень, гибли от потоков кони, верблюды, мулы, овцы; люди спасались, взбираясь на деревья и живя там, как обезьяны, целыми неделями. Какой-то бег ночью возле Эдирне влез на дерево, на котором было множество мелких гадючек, они мгновенно облепили его, лезли ему в глаза, в рот, в уши, спасаясь от воды, и он боялся до утра шевельнуться, хотя все в нем дрожало и сердце едва не разорвалось от отвращения.

Целый месяц страданий и неудач, позора. Сераскер Ибрагим не умел навести порядок в огромном войске. Привык, чтобы перед ним распахивались ворота, чтобы земля стлалась под ноги, а он топтал ее золотыми сапогами, усыпанными самоцветами, и отдавал своим подручным Скендер-челебии и Луиджи Грити. В Венгрии Скендер-челебии нечего было делать, ибо земля была обобрана дотла, зато Грити вызвался быть добровольным посредником между венгерскими магнатами и султаном, где-то что-то выведывал, кого-то покупал, кого-то продавал, нашептывал султану о ненадежности Яноша Запольи, о намерениях хранителя венгерской короны передать ее Фердинанду Габсбургу или же присвоить себе. Кончилось все тем, что венецианец с десятком головорезов выкрал корону святого Стефана вместе с ее хранителем Петером Переньи из Буды, привез Ибрагиму и тот показал эту святыню визирям, пашам и бегам, а ночью в своем шатре примерял корону, и Грити, присутствовавший при этом, признал, что корона святого Стефана очень к лицу Ибрагиму, особенно если тот пообещает сделать его, Грити, архиепископом и своей правой рукой в этой богатой земле.

Янош Заполья был еще раз назван венгерским королем: Сулейман милостиво допустил его к руке, но корону не отдал, заменив ее десятью золотыми кафтанами и тремя конями в золотых уздечках. Грити за старания и советы получил из султанской казны две тысячи дукатов и наименован был постоянным представителем венгерского короля на Высокой Порте.

Из Венгрии медлительная, неповоротливая, но упрямая сила Сулеймана двинулась на Вену. Взять эту твердыню Габсбургов, ближайшую к землям Османов, - и забудется позор неудач, бездарность сераскера - великого визиря, грабительство акинджий, которые поразбегались во все стороны, разоряя, сжигая, убивая, оголяя землю так, что становилась она еще более пустынной, нежели в первые дни сотворения мира.

Только в начале октября султанские войска окружили наконец Вену. Оставалось всего каких-нибудь два десятка дней до дня Касима, когда по обычаю войска уже должны возвращаться домой, особенно отряды анатолийских спахиев, не привыкшие к холодам, а между тем забрались они в такую даль, что не добраться им домой и за три месяца. Поэтому думалось им не так о взятии этого большого чужого города, окруженного хоть и старыми, но еще крепкими каменными стенами и башнями, как о далекой дороге домой. Зато янычары, изголодавшиеся по добыче, по грабежам, с вожделением поглядывали на высокие башни Вены и клялись не уйти отсюда, не побывав по ту сторону стен и не вывернув внутренности всех тех больших каменных строений.

Тридцать тысяч шатров было раскинуто у стен австрийской столицы. В котловине Зиммеринга поставили султанский шатер, огромное сооружение из драгоценнейших в мире тканей, закрепленный на сотнях драгоценных столбиков, украшенный наверху огромным яблоком из чистого золота, внутри устланный в несколько слоев толстыми коврами, на которых играли все краски и узоры Востока. Крылья султанского шатра были усеяны золотыми зернами, отчего весь он сиял так, будто само солнце спустилось на землю из-за дождевых туч, и вызвал в осажденных такое удивление и такой почтительный страх, что и через сто лет будут показывать венцы то место, на котором стоял шатер Сулеймана.

Пятьсот бостанджиев днем и ночью охраняли султанский шатер. Двенадцать тысяч янычар непробиваемым обручем окружали своего падишаха. Лил дождь с холодным ветром, а в султанском шатре было тепло и сухо, медные жаровни, наполненные раскаленным родопским древесным углем, излучали приятное тепло, из курильниц струились индийские ароматы, как бы напоминая Сулейману о великом завоевателе индийского народа Бабуре, которого он должен был превзойти здесь, под стенами этого прибежища Габсбургов. Султан созывал диван, слушал сообщения сераскера о течении событий. Утешительного было мало. Неудержимые на незащищенных местностях, по которым прокатывались смертоносным валом, турецкие войска становились беспомощными перед малейшей преградой. Единственное, что они умели, - это упорно ползти, как надоедливые мухи, на стены и башни осажденных твердынь и так же, как мухи, гибнуть тысячами, и когда добывали наконец твердыню, как это было под Белградом и на Родосе, то добывали такою кровавой ценой, что страшно было вымолвить. В Венгрии Ибрагим за два похода не смог взять ни одной хотя бы самой маленькой крепости. Клал трупы тысячами, посылал к султану гонцов-хабердаров - с вестями о победе, а выходило ложь за ложью. Другой давно лишился бы головы, у грека же, ко всеобщему удивлению, голова все еще торчала на плечах и держалась, кажется, достаточно прочно, ибо после каждой новой неудачи Сулейман, который наливался все большей яростью и жестоко карал каждого, кто попадался ему под руку, вертлявого грека одарял своими ласками, цеплял ему на тюрбан новое перо с бриллиантом, выдавал из сокровищницы новые и новые кожаные кошельки с дукатами.

Под Вену Ибрагим не привез больших пушек, которыми когда-то громили стены Белграда и Родоса, - он надеялся на подведение пороховых мин под стены и образование проломов, столь милых сердцу янычар. Но все подкопы незамедлительно обнаруживались защитниками города, которые в подземельях держали сосуды, до краев наполненные водой, и большие барабаны с насыпанным на них сухим горохом. От малейшего колебания почвы вода выплескивалась из сосудов, горох тарахтел по барабанам, защитники либо же мгновенно начинали вести встречный подкоп и подрывали исламских воинов, либо неожиданно прорывались в том месте, где велся подкоп, и вырубали там всех турок своими страшными мечами, на каждый из которых они могли нанизывать по три человека.

Однажды сам Ибрагим чуть не попал в руки венцев, выскочивших из города и порубивших двести янычар. В тот день Сулейман обещал завтракать в Вене. Защитники отправили к нему несколько пленных рассказать султану, как сожалеют венцы, что не могут послать ему на завтрак ничего другого, кроме пушечных ядер.

Убедившись в неспособности сераскера взять город, султан велел 14 октября идти войском на последний штурм, пообещав по двадцать дукатов каждому ворвавшемуся в город. В большой пролом, образованный взрывом нескольких мин, которые все-таки удалось подвести под стену, первыми бросились янычары, не так побуждаемые султанскими дукатами, как надеждами на добычу в городе, но войско двигалось за ними медленно и неохотно. Уже не молитвы и обеты пророка и падишаха, не зурны, барабаны и тулумбасы подгоняли исламское воинство, а паши и беги, которые пустили в ход канчуки, палицы, сабли, толкали и пинали своих воинов в спину, гнали их вперед, как скотину на убой, а те упирались тоже как скотина, предпочитали гибнуть от рук своих бегов, чем идти против испанских мушкетов, плевавшихся страшной смертью из-под каждого камня, и против немецких мечей, которыми ландскнехты резали все живое и мертвое, стоя по колени в крови, неуязвимые для стрел, для ядер и для божьей кары. А тут еще добавило страху видение двухголового рыцаря, наполнившего сердца верующих таким ужасом, что даже янычары повернули и бросились бежать, закрыв глаза. А двухголовый, огромный, весь в крови, недоступный и недосягаемый, стоял в самом проломе и рубился с таким неистовством, будто был уже и не человек, а сам дьявол, спустившийся с неба или пришедший из ада на помощь христианам. Португалец, потерявший левую руку, и немецкий наемник, которому отрубили руку правую, прижимаясь плечом к плечу, соединились в одного человека, может, умирая встали перед врагами воплощением неприступности и бессмертия этого дунайского великого города - и тупая османская сила отхлынула.

Султан, спасая от окончательного позора своего сераскера, велел отступать.

1   ...   39   40   41   42   43   44   45   46   47

Похожие:

Павел\nЗагребельный\nВознесение\n(Роксолана,\nКнига 1) iconПавел Загребельный Вознесение (Роксолана, Книга 1)
Назвали его Черным, ибо черная судьба его, и черные души на нем, и дела тоже черные. Кара Дениз Черное море
Павел\nЗагребельный\nВознесение\n(Роксолана,\nКнига 1) iconПавел Архипович Загребельный Страсти
Сулеймана Великолепного. Не смирившись с рабством и унижением, обладая незаурядными умом, волей и красотой, гордая славянка покорила...
Павел\nЗагребельный\nВознесение\n(Роксолана,\nКнига 1) icon► Рiнa: ► павел павел павел
Наступил 5 день. Честные граждане проснулись. Не дадим мафии прибрать к рукам наш город!
Павел\nЗагребельный\nВознесение\n(Роксолана,\nКнига 1) iconКнига 2 Преодоление бессознательных стереотипов
Единство и Биологическое Вознесение, знание о котором восстановлено в хрониках акаши Земли, показывает реальный путь преодоления...
Павел\nЗагребельный\nВознесение\n(Роксолана,\nКнига 1) iconПремия «ПРИЗВАНИЕ-АРТИСТ»
Ведущие: Дмитрий Федоров и Татьяна Трутенко, Павел Седов и Александра Слезко, Дмитрий Кононец и Ольга Аракелян, Руслан Мазитов и...
Павел\nЗагребельный\nВознесение\n(Роксолана,\nКнига 1) iconБеседа Павла Прусскаго с Иоанном Картушиным (первая публикация малоизвестного гектографа)
О. Павел взял в руки Св. Евангелие и говорит: Вот книга Св. Евангелие, веруете ли вы ему? Картушин сказал: Веруем
Павел\nЗагребельный\nВознесение\n(Роксолана,\nКнига 1) iconПавел Валерьевич Дуров
Его отец известный филолог Валерий Семёнович Дуров[4], автор многих научных работ. Павел в2006 году окончил Филологический факультет...
Павел\nЗагребельный\nВознесение\n(Роксолана,\nКнига 1) iconПавел Владимирович Санаев Похороните меня за плинтусом
Павел Санаев (1969 г р.) написал в 26 лет повесть о детстве, которой гарантировано место в истории русской литературы. Хотя бы потому,...
Павел\nЗагребельный\nВознесение\n(Роксолана,\nКнига 1) iconПавел Бажов Медной горы хозяйка Бажов Павел Медной горы хозяйка
День праздничный был, и жарко страсть. Парун* чистый. А оба в горе робили, на Гумёшках то есть. Малахит-руду добывали, лазоревку...
Павел\nЗагребельный\nВознесение\n(Роксолана,\nКнига 1) iconПавел Санаев Похороните меня за плинтусом Павел санаев похороните меня за плинтусом
Меня зовут Савельев Саша. Я учусь во втором классе и живу у бабушки с дедушкой. Мама променяла меня на карлика-кровопийцу и повесила...
Павел\nЗагребельный\nВознесение\n(Роксолана,\nКнига 1) iconПавел Санаев Похороните меня за плинтусом Павел санаев похороните меня за плинтусом
Меня зовут Савельев Саша. Я учусь во втором классе и живу у бабушки с дедушкой. Мама променяла меня на карлика кровопийцу и повесила...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Документы


При копировании материала укажите ссылку ©ignorik.ru 2015

контакты
Документы