Первая. Они как те люди, которые думают, что будут счастливы icon

Первая. Они как те люди, которые думают, что будут счастливы


НазваниеПервая. Они как те люди, которые думают, что будут счастливы
страница1/19
Размер0.91 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

Глава первая.


Они как те люди, которые думают, что будут счастливы,

если переедут в другое место, а потом оказывается:

куда бы ты ни поехал, ты берёшь с собой себя.

© Нил Гейман


День, когда умерла моя мать, я помню очень плохо, ведь мне было всего пять лет. Я помню, что на ее похоронах через несколько дней отец крепко сжимал мою руку. Шел сильный дождь, и я не могла понять, плачет он или нет, потому что капли стекали по его щекам, выбритым до синевы. Почему-то на всю жизнь врезались мне в память его лицо и эти капли – то ли порождение стихии, то ли его собственные слезы боли, которые он отчаянно пытался скрыть от меня пятилетней. А я не понимала, почему мама больше никогда не встретит меня в коридоре после прогулки, не обнимет отца, и почему с кухни по утрам больше не доносится запах блинчиков.

В свои пять лет единственное, что я понимала о смерти, было то, что привычные вещи с ее приходом исчезают, чтобы больше никогда не вернуться.

Отец изо всех сил старался протянуть мне руку, чтобы я могла чувствовать себя защищенной. Но я была еще слишком мала, чтобы понимать, и мои слезы не были слезами истинной скорби. Только через несколько лет я впервые смогла заплакать о матери по-настоящему. Когда увидела, как в магазине мама моей подруги заботливо выбирает ей детскую косметику. Когда чьи-то мамы приходили за дочерьми в школу, а я уныло топала одна домой, закинув на плечо рюкзак, тяжелеющий к концу учебного дня еще больше. Дома я делала уроки, ждала отца и глотала слезы, остро ощущая свою неполноценность, свое одиночество…

Папа много работал для того, чтобы мы могли жить достойно. Нет, мы никогда не были умопомрачительно богаты, и никто не покупал для меня только-только появившихся мобильных телефонов и плееров, когда мне исполнилось тринадцать. Не потому, что у нас не хватало денег, а потому, что я не любила модных понтовых безделушек и не видела в них необходимости. А отцу не надо было разыскивать меня с помощью сотового – я всегда была дома. Я делала уроки, или читала книги, и всегда успевала по литературе – все то, что мои одноклассники со скрипом пытались осилить на летних каникулах, проклиная домашнее чтение, я проглатывала за несколько дней, плача и смеясь над особенно любимыми мгновениями, которые я готова была проживать вместе с героями снова и снова.

Наша жизнь не была легкой, но она была вполне счастливой, насколько можно быть счастливым без важной части своего собственного сердца – без матери и любимой женщины. И, конечно, я думала, что так будет продолжаться всегда.

А потом отец обанкротился.

Его маленькая фармацевтическая фирма не смогла выжить на рынке среди зубастых коллег, и кредиторы едва ли не стучались к нам в дверь и не вламывались в окно, нарушая все законы о неприкосновенности жилища в нашей большой стране. Мне хотелось, как маленькой девочке, спрятаться под кровать, чтобы не слышать телефонных звонков, не видеть, как папа ходит из угла в угол, курит, много курит – он никогда раньше столько не курил – и пьет кофе литрами. Чад в его комнате стоял такой, что можно было вешать топор в эту густую, вонючую дымку, и он не упал бы на пол. Я слышала, как он нервно разговаривал по телефону, что-то кричал, затем собирался и уезжал, а я оставалась одна и плакала, едва ли не выла, вцепившись в одеяло. Мама, мамочка, почему ты оставила нас?!

Я была уверена, что, если мама была жива, ничего бы не случилось. Я будто вновь превратилась в ребенка, который растерянно смотрел на мир и не понимал, что ей делать и как спастись от окружающего ее ада. Лето моего семнадцатилетия стало самым ужасным летом в моей жизни. Я чувствовала, как привычный мой мир рушится, камни летят в образовавшуюся расщелину, и ничего не могла сделать, а трещина все расширялась и расширялась, грозяь поглотить меня целиком. Я видела, как брови отца сходятся на переносице, образуя продольную морщинку, и понимала, как сильно он постарел за двенадцать лет без матери – будто ему не тридцать девять, а все пятьдесят пять. Каждый год без нее тяжелым грузом ложился на его плечи. А я была очень на нее похожа…


В тот вечер я сидела в своей комнате и напряженно слушала шаги отца в соседней спальне. Было восемь вечера, и я знала, что в такое детское время мои одноклассницы, которых я не увижу до сентября, сейчас либо на свиданиях, либо веселятся где-то в компании друзей. Возможно, я должна была бы жалеть о потраченном ремени, но я никогда не переживала о таких вещах, как свидания. Я еще ни в кого не влюблялась, чувствуя, что даже в мои неполные семнадцать лет еще не подошло время. Кто знает, придет ли оно вообще…

Отец зашел в комнату, неопределенно хмурясь, и я подняла на него взгляд. Он выглядел обеспокоенным.

- Что случилось, папа?

- Мне надо с тобой поговорить, малышка, - он сел на постель рядом со мной. – Только обещай, что ты не будешь устраивать истерики и капризничать, ладно?

- Мне не десять лет, папа, - я заглянула в его усталые серо-голубые глаза, и тут же захотелось заплакать у него на руках. Заплакать, а потом проснуться.

- Нет, конечно, - папа рассеянно потрепал меня по макушке, но мыслями он был где-то далеко. – Родная моя, то, что я хочу тебе сказать – не самая приятная новость, но тебе придется ее принять…

Привычка моего отца, страстного киномана, разговаривать, будто актер из голливудского фильма, вылезала лишь тогда, когда необходимо было сообщить что-то неприятно или круто меняющее нашу жизнь. Я вздрогнула.

- Что?

- Малыш, кредиторы наседают на меня, - отец потер переносицу указательным пальцем. – Я задолжал огромные суммы трем банкам, и еще больше – частным лицам. Чтобы выплатить все долги, нам придется продать квартиру и уехать…

Что?!

Я вцепилась пальцами в покрывало, не веря своим ушам. Никогда еще я никуда не выезжала дальше крайнего района нашего города. У нас не было дачи, а на каникулы, когда одноклассники уезжали в Европу на курорты, я гоняла на велосипеде по опустевшему городу, наслаждаясь свободой, лазила по крышам и бесконечно фотографировала, заполняя снимками гигабайты памяти на своем компьютере. Я слишком любила одиночество, чтобы растрачивать мгновения жизни на пустые развлечения, в которых я не нуждалась.

Я любила Петербург, который дарил мне ощущения свободы и счастья.

И я любила нашу небольшую, уютную квартиру, обставленную в скандинавском стиле – мало мебели, много света, и пространство, пространство вокруг тебя даже в маленьких комнатах, и хочется раскинуть руки и кружиться, переступая ногами по светлому древесному полу.

Я не хочу уезжать отсюда!

Неужели папа хочет, чтобы мы стали бездомными, бомжами?

Где мы будем жить? У нас нет никого, кто мог бы приютить и обогреть нашу крохотную семью.

На глазах выступили слезы, и я плотно сжала губы, силясь сдержать страх. Мама была бы сильной. Мама поддержала бы любое решение папы. Мама…

Мама, где мы теперь будем жить?

- …но мы не останемся без крыши над головой. Я все продумал. Стоимости нашей квартиры хватит, чтобы покрыть остатки долгов и купить что-нибудь, менее дорогое и более скромное. Не сразу, конечно, и не здесь. А пока мы поживем у моего брата, твоего дяди Евгения в США. У него свой дом в Шелбивилле, это в округе Шелби, штат Кентукки. Потом мы вернемся в Россию, когда все утрясется, и я улажу дела с продажей квартиры. Тебе там понравится, обещаю.

- В США?! Папа, я не хочу в США! - Мне захотелось закричать, затопать ногами. Куда делась вся моя взрослость, которую я взращивала в себе последние годы? Я забыла, что хотела быть сильной. Мир, который мы строили после смерти матери, раскололся на части, а я все еще пыталась собрать его, режа руки об острые края.

Дядя в США.

Откуда у меня может быть дядя в США?!

Мы же русские…

- Валерия, - отец еще сильнее сдвинул брови, и я захлопнула рот, так и не успев крикнуть что-то еще. – Прекрати вести себя, как ребенок. Я знаю, что должен был рассказать тебе раньше, но вот уже восемнадцать лет мы с братом не общались. Поверь, я никогда бы не обратился к нему за помощью, если бы не понимал, что идти нам некуда. Я уже занялся визами для нас – конечно, будут сложности, но Евгений обещал помочь.

Я уже не слушала отца. И без того засоренный мозг просто отказывался подчиняться мне, и я уже ничегошеньки не понимала.

Дядя.

Кентукки.

США.

Господи…

Мама…

Помогите мне…


Голова у моего отца шла кругом следующие несколько месяцев. Он метался, пытаясь вернуть огромные кредиты, продать нашу квартиру, разобраться с документами для въезда в США – для начала по визе, а потом он надеялся получить green card и перевернуть навсегда измаранную страницу жизни, связанную с Россией. Выехать в США с такими большими долгами было невозможно, и получение визы откладывалось и откладывалось, пока мы не продали квартиру и не съехали на съемное жилище. С долговой ямой было покончено, а отец выглядел абсолютно вымотанным. Эпопея с визами на выезд продолжалась, американцы проверяли и перепроверяли документы, счета, оплаченные кредиты. Я понимала, что папе нужна моя помощь, поддержка, но не могла сделать ничего стоящего – жизнь шла курвырком, летела под откос, и я плакала каждую ночь, надеясь, что утром все будет иначе.

Он рассказал мне, что когда-то он и его брат Евгений любили одну девушку, мою мать – но она выбрала отца, и его брат не смог переступить через собственные чувства. Его позвали преподавать в Университет штата Кентукки, и он ухватился за эту возможность, уехал в США, а в Россию приезжал все реже. Потом он встретил женщину, которая была точной копией моей матери, и вроде как женился.

Отец показывал мне его фотографии, но я не могла найти сходства между моим светловолосым, веселым папой, и его неулыбчивым, хмурым братом, стоящим позади моих родителей на свадебной фотографии. Длинные русые волосы были забраны в хвост, а серо-голубые глаза смотрели строго и даже как-то мрачновато.

Иногда я слышала, как они разговаривали по телефону, и каждый раз после этих долгих бесед на повышенных тонах отец выпивал стопку водки и долго сидел за столом, глядя перед собой. Потом сметал со стола бумаги на пол и курил. Снова курил…

Потом, в середине октября, мы, наконец, получили визы. Я в растерянности смотрела на цветную вклейку в заграничном паспорте, первую в моей жизни, на свое испуганное лицо на фотографии, и вдруг у меня затряслись руки, да так, что я едва не выронила документы в лужу. Шел серый осенний дождь.

Все.

Не будет больше посиделок вечерами на крышах питерских домов, не будет мостов, рек и каналов, не будет этого моросящего осеннего дождя и мудрых грифонов и сфинксов, а будут чужие вылизанные садики и заборы, улыбки, от которых хочется вопить, пока они не сползут с лиц окружающих…

Да, я была наслышана об американском менталитете. Пусть и всего лишь из фильмов.

- Все будет в порядке, солнышко, - папа обнял меня за плечи. – У Евгения –он предпочитает, чтобы его называли Джеймс, он сменил имя после переезда – есть сын, твой сверстник. Наши жены даже родили в один день, с разницей в несколько часов. Я думаю, вы обязательно подружитесь.

Пытаясь унять дрожь в руках, я сунула паспорт в сумку и прижалась к отцу. Даже в такие минуты он старался быть оптимистом, хотя я отлично знала, что на самом деле стакан для него всегда был наполовину пуст. Ему хватало ума этого не показывать, но я знала о нем всё. Даже то, чего не знал он сам.

Папа все еще был красивым мужчиной – стройным, высоким, с гривой вьющихся русых волос, в которых, впрочем, уже года четыре назад стала проблескивать седина. Когда-то он очень хорошо играл на фортепиано, однако так и не поступил в музыкальное училище, остался самоучкой. Иногда он наигрывал какие-то классические рок-мелодии на пианино в гостинной и пел хриплым, но неожиданно высоким голосом.

Фортепиано отходило к новым владельцам нашей квартиры, вместе с остальной мебелью, и от этой мысли у меня тоскливо и болезненно сжималось сердце.

Жизнь снова захотела дать нам обоим пинка под зад, через почти дведнадцать лет после первого.


Такси приехало за нами рано утром, и сонный шофер, матерясь на ранних пассажиров сквозь зубы, отвез нас в Пулково. Рюкзак оттягивал плечи, глаза слипались отчаянно, и я не чувствовала ничего, кроме смертельной усталости. Отец забрал из школы мои документы, но ведь и учиться в Кентукки я, наверное, не буду иметь права? Я не знала ничего о той стране, куда ехала, ничего, кроме фактов из дурацких американских комедий и не менее дурацких ужастиков.

Наверное, в этом странном городе, куда меня везет отец, я медленно сойду с ума. Если не пристроюсь на местную почту, разносить утренние газеты, разъезжая по городу на своем велике…

- Пойдем, Леркин, регистрация уже началась, - отец потрепал меня по плечу, и я вздрогнула.

Я уезжаю…

Я думала, что на терминале у меня обязательно что-нибудь зазвенит в рюкзаке, и меня остановят на полный досмотр.

Я думала, что с визой обязательно будет что-то не так.

Но, очутившись в самолете, я поняла – прежняя жизнь осталась позади навсегда. Шасси плавно заскользили по взлетной полосе, а я закрыла глаза, чтобы не видеть, как любимый город медленно скрывается за пеленой облаков.

Отец в соседнем кресле уже читал книгу. Я слышала, как он переворачивает страницы.

Господи, помоги мне.

Я не хотела уезжать.

Но я уезжаю…


^ Глава вторая.


А я ненавижу Америку, Луис. Я ненавижу эту страну.

Сплошные Великие Идеи и басни, и мрущие люди, и сволочи вроде тебя.

© Тони Кушнер. Ангелы в Америке.


- Ты когда-нибудь чувствовал, - спросила она, - что тебе

не хватает того, кого ты никогда не встречал?

© Ричард Бах. Мост через вечность.


От ожидания в аэропорту Луисвилля я думала, что сойду с ума. Дядя не смог встретить нас вовремя, и, пока отец вышагивал перед моим креслом в зале ожидания и звонил по мобильному телефону, я, съежившись в комок, пыталась успокоиться. Тяжелые перелеты сильно сказались на моем состоянии, и моим единственным желанием было немедленно лечь и уснуть, уже неважно, где.

Чтобы не отключиться, я вспоминала все, что читала об округе Шелби и о городе, в который мы переезжали. Что я, по сути, знала о месте, куда меня, без моего согласия, привез отец? Распечатка лежала в моем рюкзаке.

- Основан в 1792 году и назван в честь первого губернатора Кентукки, Исаака Шелби, - пробормотала я и остро почувствовала, как я чужда этому городку, этому штату и этой чертовой стране. Какая мне, в конце концов, разница, в честь кого обозвали эту дыру?!

Маме бы тут не понравилось.

Но я тут же устыдилась своих мыслей – отцу стоило огромных усилий получить визу на въезд в США, и еще больших усилий будет стоить получить green card, даже по той программе, благодаря которой родственники граждан Соединенных Штатов могут получить вид на жительство, особенно не напрягаясь. Он очень хотел начать новую жизнь, а, раз так, то я не должна вести себя, как малолетняя эгоистка.

Папа нервничал все сильнее. Я видела это по его дергающимся бровям и сжимающимся в тонкую линию губам. Наконец, он поднял голову на вход в зал ожидания в очередной раз, и на его лице отразилось громадное облегчение.

- Евгений! – Громко произнес он по-русски и шагнул вперед, нерешительно улыбаясь.

Я проследила за его взглядом, и увидела, что к нам быстрым шагом направлялся рослый, широкоплечий мужчина в белой рубашке и плотных синих джинсах. Через руку у него была переброшена черная кожаная куртка.

Своего новоявленного дядю, того, которого отец показывал мне на старых фотографиях, я узнала с трудом. И следа не осталось от длинных вьющихся волос, а строгие серо-голубые глаза скрывались за модной оправой очков. Когда дядя приблизился к нам, я почувствовала исходящий от него запах какого-то мужского, явно очень дорогого парфюма и ни капли запаха пота, будто он и не сидел за рулем. Будто он по воздуху сюда прилетел.

Мне еще сильнее захотелось под душ, а еще – спрятаться в один из наших чемоданов. Я почувствовала себя грязной, дурно пахнущей и очень, очень разбитой.

- Здравствуй, Александр, - мой дядя чуть улыбнулся, но не сделал попытки хотя бы обнять брата после долгой разлуки.

- Я рад тебя видеть, Женя, - отец шагнул вперед и сам обнял его, а я чуть не вспотела от охватившей меня удушливо-жаркой волны неловкости, будто я сунула свой любопытный нос в семейные тайны. Я видела, как дядя похлопал отца по спине, и пожелала немедленно провалиться сквозь землю.

Моя жизнь в одночасье превратилась в сериал, и мне в ней явно была отведена роль дурочки-героини, которая должна разгребать пыльные семейные загадки и по-идиотски раскрывать ротик при виде пасторальных американских пейзажей.

- Жень, а это – моя дочь, Валерия, - отец поманил меня рукой, и я сползла с кресла. – Малышка, знакомься, это твой дядя, Евгений.

- Можешь звать меня Джеймсом, я привык к своему американскому имени, Валери.

У дяди был очень сильный акцент и белые, совершенно голливудские зубы. Он вообще был до тошноты американцем. Чужим.

Дядя смотрел на меня долго-долго, будто припоминая что-то, очень давно забытое и запрятанное в глубины памяти, и в какой-то момент мне показалось, будто он прошептал имя моей матери.

Оксана.

И тут же сжал челюсти так сильно, что на щеках заходили желваки. Держал он себя в руках тоже типично по-американски.

- Пора ехать, - дядя Джеймс подхватил две наши сумки из пяти. – Зачем вы взяли с собой столько вещей? Все можно будет купить в выходные здесь, в Луисвилле. Мы с Деннисом всегда ездим по воскресеньям за покупками.

Отец вежливо кивнул, но ничего не ответил.

Я догадывалась, что он не хотел бы обсуждать с братом наши дела и проблемы при мне.

Или, может быть, совсем не хотел разговаривать с ним после холодного приема?

Интересно, как мой дядя принял бы нас, если бы мама приехала с нами…? Как повел бы себя, как поступил бы?

Я ощущала разлитое в воздухе напряжение, и его запах бил в нос, как вонь от пролитого виски. Однажды, еще в детстве, я разбила отцовскую бутылку и пролила напиток на ковер, и навсегда запомнила тяжелое амбре мокрой от этого гадкого пойла ворсы. Отношения между папой и его братом пахли так же – алкогольно и тревожно.

Чтобы отвлечься, я принялась смотреть в окно машины на проплывающие мимо пейзажи. По бокам от шоссе попадались редкие фермы, кое-где еще редела пожухлая трава, но в целом осень уже вступила в свои права, хоть и была относительно теплой. В некоторых загонах, расположенных ближе к дороге, бродили лошади, какие-то очень грустные и неприкаянные.

Время будто остановилось в этом регионе, и я чувствовала в воздухе его медленное, размеренное течение. Его песок скрипел на зубах. Наверное, так же тихо и скучно было здесь и в середине прошлого века, и в начале нулевых…

Я свернулась калачиком на заднем сидении и зевнула.

Я привыкну к этому месту.

Ради папы…

Ради себя…

Машина затормозила так плавно, что я даже не сразу поняла, что мы остановились. Хлопнула дверца, и отец потрепал меня по боку.

- Подъем, малышка, приехали!

Я резко села и ударилась головой о потолок автомобиля, охнула и схватилась за макушку. Сон был настолько коротким и тяжелым, что я даже не сразу поняла, что вообще спала. Шея заекла и ныла; я потерла ее левой рукой.

- Выбирайся, давай, - папа улыбнулся, но его улыбка не сумела меня обмануть. Он слишком явно нервничал, и над его верхней губой даже выступили несколько капелек пота.

- Ты жалеешь о том, что мы переехали? - Ляпнула я прежде, чем сообразила, что я несу.

- Не говори глупостей. Переезд всегда волнителен, особенно в другую страну.

Я кивнула.

Да, папа, да.

Особенно в США. Страну Макдональдсов и рок-групп, Великих Идей и кукурузы, гамбургеров и бессмысленных войн еще со времен 1861 года. «Унесенные ветром» и группа Bon Jovi, фильм «Австралия» и романы Стивена Кинга – мои самые любимые ее достижения.

Welcome, honey.

We are waiting for you so long…

Дом дяди – Джеймса? Жени? – был не слишком большим, но добротным, опять же по-американски идеальным, с подстриженными газонами и гаражом, с белой дверью и крыльцом, к которому вела дорожка, засыпанная мелким гравием. Сотни раз я видела подобную картину в фильмах, и сейчас ощущение того, что за мной следит всевидящее око камеры, пронзило меня насквозь.

Сейчас режиссер крикнет «Стоп! Снято!».

Внутри дом оказался даже уютным: гостинная, кухня и комната для гостей на первом этаже, и спальни дяди и моего кузена – на втором. Я только успела заглянуть в приоткрытую дверь и увидеть кровать, аккуратно застеленную клетчатым пледом, а дядя уже вел нас дальше по коридору.

- Валери, располагайся, - он толкнул одну из дверей. – Чувствуй себя, как дома. Позже мы с Алексом занесем твои вещи. Ужинаем в восемь вечера. Включать музыку громко я запрещаю, а мой сын вообще не слушает рок, но если ты любишь такого рода музыку, слушай ее в наушниках, пожалуйста.

Тон дяди был сухим, деловым, будто он разговаривал не с родственниками, а с партнерами по бизнесу, и я поежилась. Впрочем, чего я хотела? Отца он не видел много лет, да и отношения у них очень сильно охладились перед разлукой. А со мной ему и вовсе, наверное, было трудно общаться – папа говорил, что я очень похожа на мать…

Так, оправдывая дядю, я спряталась в свою новую комнату, как моллюск в раковину.

Неожиданно мне даже понравилось мое новое жилище. В приоткрытое окно врывался холодный октябрьский воздух. Стены были покрашены в мягкий песочный цвет, приятный глазу. Кровать была застелена желтым покрывалом. Стол, стул и шкаф из светлого дерева. Обычная, ничем не примечательная спальня, слишком явно приготовленная когда-то для женщины, но, несмотря на отсутствие привычных вещей, я впервые за последнее время почувствовала что-то, что я определяла как «ощущение дома». Неясное, пугливое чувство, затаившееся где-то на самом дне души…

Плед пах стиральным порошком.

- Леркин? - Скрипнула дверь, и отец заглянул в комнату.

- М? – Отозвалась я.

- Можно?

- Входи, конечно, - я села на постели, разгладила покрывало ладонью. – Тут даже прикольно…

- Хорошо, что тебе нравится. Лерка, малышка, прости Евгения за его тон. Я же рассказывал тебе о наших трудных отношениях. Пока мы ехали сюда, он обмолвился, что не ожидал такого сильного сходства между тобой и мамой. Ему будет нелегко привыкнуть к твоему присутствию. Некоторые душевные раны не заживают, понимаешь?

- Угу.

Отступившее было ощущение киношности происходящего нахлынуло с новой силой, резко и неотступно.

- Постарайся его понять.

- Ага, - я вздохнула и уткнулась носом в папино плечо. – Пап, мы вернемся в Россию?

Мой вопрос стал для него неожиданностью. Конечно, он знал, что я задам его, но вряд ли предполагал, что момент истины наступит сейчас.

Именно поэтому его ответ прозвучал максимально честно, до звенящей боли в сердце.

- Не знаю, малыш. Не знаю…


К вечеру я кое-как сумела обустроить комнату: достала ноутбук, развесила в шкафу свои вещи, вытащила мягкие игрушки. Половину всей коллекции пришлось отдать в детский дом еще в России, другую половину – по знакомым, но самых любимых зверьков я увезла с собой, стремясь захватить в незнакомую страну частицу дома. Рядом с подушкой неизменно сидел слоненок Гаврош, подарок мамы. Я получила его, когда мне только-только исполнилось четыре года, и тринадцать долгих лет он был моим лучшим, хоть и молчаливым другом. Я погладила его протертую плюшевую морду и улыбнулась.

Но улыбка тут же потухла, когда я поняла, на что подписала сама себя этим переездом.

Безделье, пока не смогу ходить в школу. Кажется, дядя обещал все уладить?

Я почувствовала отчаянную, давящую усталость. Внизу громко хлопнула дверь, и в тишине уже уснувшего дома этот звук показался выстрелом из пистолета, заряженного холостыми. Наверное, это вернулся мой внезапно обретенный двоюродный брат?

Не скрою, я всегда хотела, чтобы у меня был брат. Лучше старший, с которм можно было бы драться подушками, и чтобы он пренебрежительно называл меня «мелкая». Иногда это желание достигало пика, и я выискивала в парнях на улице черты, которые хотела бы видеть в своем воображаемом братике. В детстве я даже разговаривала с ним, так, как девочки разговаривают обычно со своими куклами. Отца это очень беспокоило, и перед самой школой он отвел меня к детскому психологу. Полная женщина в очках поговорила со мной на разные темы, лишь вскользь касаясь моих воображаемых друзей, а потом объяснила отцу, что все мои выдумки – от одиночества.

Шло время, придуманный братик ушел в небытие, но чувство одиночества продолжало меня преследовать, изредка дотрагиваясь холодными пальцами до моих обнаженных нервов. Это острое, ядовитое чувство ничем не выттравливалось, как въевшееся кровавое пятно на белой ткани. Как будто меня разделили пополам некрасиво и резко, забыв предупредить о том, что располовиненные люди долго не живут…

Я помотала головой, избавляясь от покрытых пылью и паутиной воспоминаний. Это все осталось в прошлом, а здесь нужно было начинать новую жизнь.

Гаврош был со мной совершенно согласен.

Нещадно хотелось пить. Осторожно, пытаясь не разбудить кого-то в доме, я спустилась по лестнице на первый этаж, но не сразу разобралась в поворотах, и чуть не ушла в комнату для гостей.

На кухне было темно. Я скользнула к холодильнику, открыла дверцу и вытащила нечто, напоминающее бутылку минеральной воды, отвинтила крышку, и только собралась сделать глоток, как вспыхнул свет, ударил по глазам. Я зажмурилась и выронила на пол пластиковую емкость.

- Ну и какого хрена ты тут делаешь?!


  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

Похожие:

Первая. Они как те люди, которые думают, что будут счастливы iconПервая. Они как те люди, которые думают, что будут счастливы
А я не понимала, почему мама больше никогда не встретит меня в коридоре после прогулки, не обнимет отца, и почему с кухни по утрам...
Первая. Они как те люди, которые думают, что будут счастливы iconСочинение на тему: Известный лингвист Г. Степанов утверждал: «Словарь языка свидетельствует, о чём думают люди, а грамматика как они думают». Вероятность того, что данная тема будет в гиа, очень высока. Вот 16 образцов сочинений
Одним из заданием будет написать сочинение на тему: Известный лингвист Г. Степанов утверждал: «Словарь языка свидетельствует, о чём...
Первая. Они как те люди, которые думают, что будут счастливы iconОбразец Автор Светлана. Я согласна с высказыванием известного лингвиста Г. Степанова о том, что «словарь языка свидетельствует, о чём думают люди, а грамматика – как они думают»
Я согласна с высказыванием известного лингвиста Г. Степанова о том, что «словарь языка свидетельствует, о чём думают люди, а грамматика...
Первая. Они как те люди, которые думают, что будут счастливы iconЯ согласна с высказыванием известного лингвиста Г. Степанова о том, что «словарь языка свидетельствует, о чём думают люди, а грамматика как они думают»
Я согласна с высказыванием известного лингвиста Г. Степанова о том, что «словарь языка свидетельствует, о чём думают люди, а грамматика...
Первая. Они как те люди, которые думают, что будут счастливы iconУ «У человечества есть только две проблемы. Одна состоит в том что люди не думают. Другая – в том, что они думают»
«У человечества есть только две проблемы. Одна состоит в том что люди не думают. Другая в том, что они думают»
Первая. Они как те люди, которые думают, что будут счастливы iconЧернышев Дмитрий – Как люди думают
Ч49 Как люди думают? /Дмитрий Чернышев. — М. Манн, Иванов и Фербер, 2013. — 304 с
Первая. Они как те люди, которые думают, что будут счастливы iconМалыши и их мамы будут рады развивающим игрушкам для детей от 0 до 3 лет
«Взрослым детям» от 14 и выше подобрать подарки очень сложно, они точно будут счастливы
Первая. Они как те люди, которые думают, что будут счастливы iconОзлобленными и контролирующими мужчинами
И я узнал, что проблема агрессивности на удивление мало связана с тем, что мужчина чувствует – мои клиенты, на самом деле, очень...
Первая. Они как те люди, которые думают, что будут счастливы iconЛанди Банкрофт, "Зачем он это делает?" Введение
И я узнал, что проблема агрессивности на удивление мало связана с тем, что мужчина чувствует – мои клиенты, на самом деле, очень...
Первая. Они как те люди, которые думают, что будут счастливы iconОбразование
Мы изучаем, с какими ситуациями конкуренции и соперничества люди могут сталкиваться при проведении научных исследований и что они...
Первая. Они как те люди, которые думают, что будут счастливы icon-
Он действует скрытно во внутреннем человеке и уме, и борется с мыслями. А люди не знают, что они так поступают, будучи гонимы некой...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Документы


При копировании материала укажите ссылку ©ignorik.ru 2015

контакты
Документы