Рэй Дуглас Брэдбери Канун всех святых Рэй Брэдбери. Собрание сочинений (`Азбука`) – Рэй Брэдбери icon

Рэй Дуглас Брэдбери Канун всех святых Рэй Брэдбери. Собрание сочинений (`Азбука`) – Рэй Брэдбери


Скачать 337.25 Kb.
НазваниеРэй Дуглас Брэдбери Канун всех святых Рэй Брэдбери. Собрание сочинений (`Азбука`) – Рэй Брэдбери
страница6/7
Размер337.25 Kb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7

Глава 16


Находившиеся не у дел, неприкаянные существа по всей полуночной Европе встряхнулись во сне и воспрянули от каменного своего сна.

А это значит, что все средневековые гербовые звери, все стародавние сказки, древние кошмары, все ветхие, заштатные демоны, все погибавшие в небытии ведьмы, все вздрогнули, заслышав зов, и понеслись, поднимая пыльные смерчи, по всем дорогам, бесшумно полетели по воздуху, прорвались, как заряды дроби, сквозь кроны потрясенных деревьев, перебрели ручьи, переплыли реки, пронеслись выше леса стоячего и ниже облака ходячего – и прибывали, валили валом.

Более того, это значит, что все поверженные статуи, все идолы, полубоги и полубожки со всей Европы, которые усыпали землю, как жуткий нетающий снег, заброшенные в развалинах, вдруг встрепенулись, открыли глаза и выползли – саламандрами на дороги, летучими мышами в небеса, дикими собаками динго в чащи. Они летели, скакали галопом, ползли, извиваясь.

Все это сопровождалось восторгом и удивлением, а также нестройными криками мальчишек, облепивших парапет, и сам Смерч глядел, наклонившись, вниз, как с севера, юга, востока и запада прибывают полчища диковинных чудищ, в панике и неразберихе толкутся у ворот и ждут, когда им свистнут.

– Может, польем их расплавленным свинцом?

Мальчишки увидели, что Смерч улыбается.

– Да бросьте вы! – сказал Том. – Горбун уже пробовал это давным-давно.

– Ладно – значит, никаких котлов со свинцом. А не свистнуть ли нам, чтобы летели сюда?

И все разом засвистели.

Повинуясь призыву, все полчища, стада, прайды, лавины, сборища, бешеные стремнины чудищ, страшилищ, вздыбленных воплощений зла, подпорченных добродетелей, совратившихся святых, заблудших гордецов, самолюбий, лопнувших, как проколотые пузыри, подтягивались, вползали, сыпались дождем, взбегали по отвесным стенам Нотр-Дама. Словно бурный прибой кошмарных видений, валом, с воем и топотом, они захлестнули собор, примостились на каждом зубце, застыли на каждом торчащем камне.

Вот тут скакали свиньи, а там – черти в козлином облике, а на дальней стене явились отродья сатаны, которые на ходу меняли свой облик – сбрасывали рога, отращивали новые, теряли бороды, а вместо них прытко росли извивающиеся, как черви, усы.

Кое-где на штурм стен, шурша, ползли скопища масок и личин, взбирались на высокие контрфорсы, с помощью армии лангетов и ковыляющих омаров. Вон там лезут горильи головы, зубастые и страшные, как смертный грех. А вон человечьи головы, с зажатыми в зубах колбасами. А за ними поспешает маска Шута, которую поддерживает паук, обученный балету.

Творилось такое, что Том сказал:

– Боже ты мой, что творится!

– То ли еще будет, смотрите! – сказал Смерч.

Мало того, что Нотр-Дам взяли приступом разные чудища и жуткие рожи на паучьих ножках, хари и личины – теперь явились еще драконы, норовившие проглотить улепетывающих детишек, и киты, заглатывающие пророка Иону, и колесницы, битком набитые черепами и скелетами. Акробаты и воздушные гимнасты, изуродованные до неузнаваемости бесенятами, ковыляли, падали и застывали в причудливых позах на крыше.

Всему этому аккомпанировали свиньи на арфах, поросята на флейтах-пикколо, собаки наяривали на волынках, так что сама музыка помогала колдовству, заманивая новые толпы уродцев на стены собора, где они навеки прилипали, приставали к крыше, обращаясь в камень.

Вот обезьянка пощипывает струны лиры, а там – трепыхается дева с рыбьим хвостом. Откуда ни возьмись прилетел сфинкс, сбросил крылья, стал наполовину женщиной, наполовину львом и улегся подремать на долгие века под высокими и гулкими колоколами.

– Ой, а это кто? – крикнул Том.

Смерч наклонился вниз и фыркнул:

– Это… да это же Грехи, ребятки! И разные неописуемые существа. Вон там, например, ползет Угрызение Совести.

Они посмотрели, как оно ползет. Оно ползло бойким червячком, очень ловко.

– Ну, – громко прошептал Смерч. – Пора. Рассаживайтесь. Дремлите. Засыпайте.

Стаи диковинных существ повернулись раза по три на месте, как злые собаки, и улеглись. Все чудовища утвердились как влитые. Все гримасы застыли в камне. Все вопли утихли.

Луна заливала светом, пятнала вырезными тенями химер и чудовищ Нотр-Дама.

– Ты понимаешь, что к чему, Том?

– А как же. Все древние боги, сны незапамятных времен, все кошмары темных веков, все старые позабытые выдумки подыхали от безработицы, а мы им дали работу. Мы их сюда вызвали! Мы их вызволили!

– И здесь они останутся на долгие века, верно?

– Верно!

Они переглянулись и заглянули через парапет.

Толпы зверей расселись на восточной зубчатой стене.

Стаи грехов – на западной стене.

Полчища кошмаров – на южной.

И мелкая россыпь несказанных пороков и падших добродетелей – на северной.

– Знаете, – заявил Том, гордясь плодом ночного строительства, – пожалуй, я бы не отказался пожить здесь.

Ветер негромко запел, вылетая из губ зверей, свистя в зубах, шурша в оскаленных клыках:

– Благодарсс-сс-сствуй…


Глава 17


– Иосафат, – сказал Том Скелтон, стоя на парапете. – Да мы вызвали сюда всех каменных грифонов и чертей. А вот Пифкин опять потерялся. Я подумал: а что, если свистнуть и ему?

Смерч расхохотался так, что из-под его капюшона словно раскаты грома загремели в ночи, а сухие кости застучали одна о другую.

– Ребятки! Оглянитесь вокруг! Он где-то здесь!

– Где?

– Ту-ут, – уныло откликнулся далекий голосок.

Мальчишки едва не сломали себе спины, перевешиваясь через парапет, едва не свернули шеи, глядя вверх.

– Глядите, ищите, ребята, играйте в прятки!

Они искали и поневоле вновь восхитились причудливо вздыбленными черепицами собора, украшенными кошмарами, обрамленными неотразимо уродливыми, плененными камнем тварями.

Как разыскать Пифкина среди всех этих чудищ морских бездонных глубин, разинувших немые челюсти как бы для вечного вздоха, вечной жалобы? Где он затерялся среди этих чудесно выточенных бредовых видений, рожденных во чреве ночных кошмаров, чудовищ, высеченных древними землетрясениями, извергнутых из пасти взбесившихся и остывающих, застывающих каменными страшилищами и химерами вулканов?

– Я тут! – простонал далекий, еле слышный, знакомый голос.

Там, внизу, на карнизе, на половине высоты собора, мальчишки, щуря глаза, разглядели, кажется, единственное маленькое круглое лицо ангела-бесенка, узнали знакомые глаза, нос, лукавый и нежный рот.

– Пифкин!

С криком они сорвались и помчались вниз по лестницам и темным коридорам, пока не спустились к карнизу. Там, далеко в воздухе, на ветру, над узкой перекладиной, перекинутой через бездну, виднелось лицо, маленькое и такое прелестное на этом пиршестве уродств.

Том пошел первый, не глядя вниз, раскинув руки.

Ральф двинулся за ним. Остальные неуверенно пробирались следом.

– Осторожней, Том, не свались!

– Не свалюсь! Вот он, Пиф!

Это и вправду был он.

Стоя цепочкой прямо под каменной маской на вытянутой шее, под высунувшейся по пояс из камня горгульей, они не могли наглядеться на его благородный профиль, на неотразимый курносый нос, гладкие щеки, пышную шапку курчавившихся мрамором волос.

Пифкин.

– Пиф, чтоб ты лопнул, зачем ты туда забрался? – окликнул Том.

Пиф не отвечал.

Губы у него были высечены из камня.

– Да ну, это просто кусок камня – сказал Ральф. – Просто горгулья торчит здесь с незапамятных времен, смахивает на Пифкина, и все.

– Нет, я слышал его голос.

– Как это ты мог…

И тут ветер ответил на вопрос.

Он закружился вокруг высоких башен Нотр-Дама. Он засвистел флейтой в ушах горгулий, загудел волынкой в их разинутых ртах.

– Ахххх… – зашелестел голос Пифкина.

У мальчишек зашевелились волосы на затылке.

– Ооооо, – простонал каменный рот.

– Слушайте! Слышите? – завопил Ральф.

– Да тише ты! – оборвал его Том. – Пиф, а Пиф? Следующий раз, как задует ветер, скажи, как тебе помочь. Как тебя туда занесло? Как нам тебя оттуда снять?

Налетел новый порыв ветра, мешая им дышать, и засвистел в зубах мальчишки, высеченных из камня.

– Один… – сказал голос Пифкина, – …вопрос, – выдохнул он, помолчав.

Безмолвие. Новый порыв ветра.

– за…

Мальчишки ждали.

– раз…

– Один вопрос зараз! – перевел Том.

Мальчишки покатились со смеху. Да, это точно Пиф, а кто же еще!

– Ладно. – Том сглотнул слюну. – Что тебя туда занесло?

Унылый ветер дул, теряя силу, и голос донесся как из глубины заброшенного колодца:

– Носило… Повсюду… сотни мест… считанные часы…

Мальчишки ждали, сжав зубы.

– Говори же, Пифкин!

Ветер вернулся, жалобно застонал в открытых каменных губах.

Нет – ветер замер.

Хлынул дождь.

Но это было то, что надо!

Капли дождя, прохладные и пронырливые, юркнули в каменные уши Пифкина, полились по носу, фонтаном забили из мраморного рта, так что слог за слогом потекли у него с языка, сливаясь в прозрачные струйки дождя, слитную речь:

– Эй-й! Вот это славно!

С губ у него слетали облачка тумана, брызги дождя:

– Побывали бы вы там, где я был! Ух ты! Меня схоронили вместо мумии! Меня загнали в собаку!

– Мы узнали тебя, Пифкин!

– И вот я здесь, – говорил дождь, стекая в уши, струясь с кончика носа, вытекая хрустальной струйкой из мраморных губ. – Здорово, смешно, чудно – сижу в камне, а рядом, для компании, куча страшилищ и нечисти! И кто знает, куда меня занесет через десять минут? где я окажусь – еще выше? или в глубоченной могиле?

– Где же, Пифкин?

Мальчишки сгрудились кучкой. Дождь налетал порывами, лил как из ведра, едва не смывая их с узкого карниза.

– Ты умер, Пифкин?..

– Пока нет… не весь… – выговорил ледяной дождь в его губах. – Часть меня далеко-далеко, дома, в больнице, а часть – в той египетской гробнице. Часть меня бродит в траве, в Англии. Часть – здесь. А часть – в таком жутком месте…

– Где?

– Не знаю, не знаю я, ах, ребята, не знаю – то на меня нападает смех, до колик, а через минуту я себя не помню от страха. Вот сейчас, сию минуту, я понял, я знаю – мне страшно. Помогите, друзья. Помогите, пожалуйста, умоляю!

Струйки дождя хлынули у него из глаз, как слезы.

Мальчишки протянули вверх руки – коснуться подбородка Пифкина, утешить его… Но не успели они дотянуться…

С неба ударила молния.

Ослепительная, голубая, белая.

Весь собор содрогнулся. Мальчишкам пришлось уцепиться за рога чертей и за крылья ангелов, чтобы не свалиться вниз.

Гром, дым. Грохот обвала, удары камней.

Лицо Пифкина исчезло. Сбитое ударом молнии, оно пронеслось по воздуху и грянулось оземь, разбилось вдребезги.

– Пифкин!

Но там, внизу, у подножия собора, только искры взлетели и унеслись, как пушок, вместе с пушистой невесомой пылью. Нос, подбородок, тугая щека, ясный глаз, тонко вырезанное ушко – все, все унеслось с ветром, как мякина и мелкий, легкий мусор. Только и было видно, что дымок или душок, как клубочек порохового дыма, улетающий к югу и западу.

– Мексика. – Смерч, умевший чеканить слова как мало кто на земле, раздельно произнес это слово.

– Мексика? – переспросил Том.

– Последнее дальнее путешествие в эту ночь, – пропел Смерч, по-прежнему растягивая, смакуя слова. – Свистите, ребятки, рычите, как тигры, ревите, как пантеры, завывайте, как кровожадные звери!

– Выть, рычать, реветь?

– Восстановите Змея, мальчики. Воздушного Змея Осени. Прилепите на прежнее место клыки, свирепые глаза, окровавленные когти. Орите громче, чтобы поднялся ветер, скрепил всех вместе и унес нас высоко, все дальше, все дальше. Кричите, ребята, визжите, трубите, вопите!

Мальчишки мялись в нерешительности. Тогда Смерч промчался по карнизу, как будто сбивая на бегу частокол. Он посшибал с карниза всех мальчишек – кого локтем, кого коленом. Мальчишки посыпались вниз, крича и вопя кто во что горазд.

Камнем летя к земле, в ледяной пустоте, они вдруг почуяли, как под ними распустился хвост павлина-убийцы, как громадный налитой кровью глаз. На нем загорелись десять тысяч огненных очей.

А это, неожиданно вывернувшись из-за угла, из-за горгулий, прилетел Осенний Змей, новехонький, с иголочки, и подхватил их на лету.

Они уцепились за что попало – за раму, за углы, за крестовину, за гудящую, как барабан, бумагу, за клочки, обрывки, ошметки дышащей зловонием львиной пасти, окровавленного тигрового зева.

Смерч взвился в воздух и зацепился последним. На этот раз ему пришлось быть Хвостом.

Осенний Змей парил, поджидая, неся восьмерых мальчишек на клубящейся волне зубов и злобных глаз.

Смерч навострил уши.

Далеко, за сотни миль, по дорогам Ирландии тащились нищие, умирающие с голоду, вымаливая еду у каждого порога. Их крики возносились к ночному небу.

Фред Фрайер, одетый нищим, встрепенулся:

– Туда! Давайте слетаем туда!

– Нет. Мало времени. Прислушайтесь!

Еще дальше, за тысячи миль, что-то тикало в ночной тишине, как еле слышное постукивание жуков-могильщиков.

– Гробовщики в Мексике. – Смерч улыбнулся. – Прямо на улицах, со своими длинными ящиками, гвоздями и молоточками, тук-тук-тук, заколачивают.

– Пифкина? – прошептали мальчишки.

– Мы слышим, – сказал Смерч. – И летим туда, в Мексику.

И Осенний Змей, гудя, понес их вдаль на прибойной волне ветра в тысячу футов высотой.

Горгульи, трубя в каменные свои ноздри, гудя сквозь мраморные губы, воспользовались тем же ветром, чтобы провыть им прощальный привет.


Глава 18


Они парили над Мексикой. Они зависли над островом, над одним из озер в Мексике.

Они слышали, как далеко внизу в ночи лают собаки. Они видели немногочисленные лодки на озаренном луной озере, скользящие, как водомерки. До них доносились аккорды гитары и высокий, печальный мужской голос.

Далеко-далеко, за утонувшими во тьме границами страны, в Соединенных Штатах, носились стайки ребят, стаи собак, хохоча, тявкая, стуча в двери – во все двери подряд, – прижимая к себе драгоценные мешки со сластями, вне себя от радости – в Канун Всех святых.

– А здесь-то… – шепнул Том.

– Что здесь? – спросил Смерч, паря бок о бок с ним.

– Гляньте, здесь…

– И дальше, по всей Южной Америке…

«Да, к югу. Здесь и на юге. Все кладбища до одного. Все погосты – все усеяны огоньками свечей, – подумал Том. – Тысяча свечек на том кладбище, сто – на другом, еще десять тысяч крохотных мерцающих огоньков дальше – на сотню миль, на пятьсот миль, до самого южного хвостика Аргентины».

– Это у них так празднуют…

– El Dia Los Muertos. У тебя какая отметка по испанскому. Том?

– День Мертвых?

– Caramba, si! Змей, рассыпься!

Нырнув вниз, Змей распался на кусочки в последний раз.

Мальчишки посыпались горохом на каменистый берег тихого озера.

Над гладью вод стелился туман.

На дальнем берегу озера они увидели темное кладбище. Там пока еще не зажгли ни одной свечи.

Из тумана выплыла долбленая лодка, бесшумно, без весел, словно ее принесло волной прилива.

Высокая фигура, закутанная в серый саван, неподвижно стояла на корме лодки.

Лодка легонько ткнулась носом в травянистый берег.

Мальчишки затаили дыхание. Насколько им было видно, капюшон этой одетой в саван фигуры полнился только мраком, там ничего больше не было.

– Мистер… мистер Смерч?

Они были уверены, что это он, и никто другой.

Но он безмолвствовал. Только еле видная улыбка мелькнула светлячком в глубине капюшона. Костлявая рука сделала пригласительный жест.

Мальчишки, толкаясь, влезли в лодку.

– Ш-ш-шш! – раздался шепот из пустого капюшона.

Фигура повторила свой жест, и они поплыли, от легкого толчка ветра, по черному зеркалу вод, под ночным небом, где горели мириады никогда не виданных звезд.

Далеко, на том темном острове, тренькнула гитара.

Одинокий огонек свечи загорелся на кладбище. Кто-то где-то дунул в горлышко флейты, и она издала певучий звук.

Вторая свечка замерцала среди надгробий.

Кто-то пропел одно слово из песни. Третья свечка затеплилась, зажженная вспыхнувшей спичкой.

И чем быстрее плыла лодка, тем больше гитарных аккордов звучало в ночи, тем больше свечей загоралось среди памятников на каменистых склонах. Засветились дюжина, сотня, тысяча огоньков, пока не стало казаться, что это – звездное скопление, громадная туманность Андромеды упала с небес и легла россыпью огней в самой середине Мексики незадолго до полуночи.

Лодка толкнулась в берег. Ребята от неожиданности попадали с ног. Они вскочили как встрепанные, но Смерч уже исчез. Только сброшенный саван лежал, пустой, на дне лодки.

Гитара звала их. Голос пел для них.

Дорога, похожая на реку, – белые камни, белая галька – вела через город, похожий на кладбище, к кладбищу, похожему на город!

Потому что город обезлюдел.

Мальчишки подошли к невысокой ограде кладбища, к литым чугунным воротам, похожим на кружево. Они ухватились за чугунные завитки и заглянули внутрь.

– Ух ты! – Том был поражен. – В жизни такого не видывал!

Теперь они поняли, почему город обезлюдел. Потому что на кладбище было людно. Перед каждой могилой склонила колени женщина с букетом азалий, гардений или бархатцев, ставя цветы в каменную нишу.

У каждой могилы стояла на коленях дочь, зажигавшая новую свечку или свечку, только что задутую ветром.

У каждой могилы стоял спокойный мальчик с блестящими карими глазами, и в одной руке у него была крохотная похоронная процессия из папье-маше, приклеенная к плоскому камешку, а в другой – череп из папье-маше, в котором, как в погремушке, перекатывался рис или орехи.

– Смотрите! – шепнул Том.

Там были сотни могил. Сотни женщин. Сотни дочерей. Сотни сыновей. И сотни сотен, тысячи тысяч свечей. Все кладбище заполнили рои огоньков, как будто все светлячки на свете прослышали про Великое Собрание и слетелись, расселись, сверкая, на каменных надгробиях, освещая смуглые лица, темные глаза, черные как вороново крыло волосы.

– Ну и ну, – сказал Том себе под нос. – Дома мы никогда не ходим на кладбище – разве только в День Поминовения, раз в году, да и то средь бела дня, при солнце, разве это удовольствие? А здесь – вот оно – красота!

– Красота! – шепотом прокричали все.

– В Мексике Канун Всех святых получше, чем у нас!

И правда: на каждой могилке стояли блюда с пряниками, выпеченными в виде священников, скелетов или призраков, а кто должен лакомиться ими? живые? или души, которые возвратятся перед рассветом, голодные, неприкаянные? Никто не мог сказать.

И каждый мальчик там, в ограде кладбища, рядом с сестрой и матерью, положил на могилу миниатюрную похоронную процессию. И было видно, что внутри крохотного деревянного гробика лежит маленький леденцовый человечек, и все это стоит перед крохотным алтарем с крохотными свечечками. А вокруг гробика стоят мальчики-служки с головками из орехов, и на скорлупке нарисованы глазки. А перед алтарем стоит священник, голова у него из кукурузы, а туловище из каштана. А на алтаре – фотография покойного, когда-то живого, а ныне – поминаемого.

– Куда лучше! Нет сравнения! – прошептал Ральф.

– Cuevos! – пропел голос вдалеке, на склоне холма.

На кладбище песню подхватили другие голоса.

Мужчины, жители этой деревни, стояли, прислонясь к стенам, у некоторых в руках были гитары, у других – бутылки.

– Cuevos de los Muertos… – пел далекий голос.

– Cuevos de los Muertos… – пели мужчины внутри ограды, в тени кладбищенских стен.

– Черепа, – перевел Том. – Черепа мертвых.

– Черепа, сладкие сахарные черепа, сладкие, леденцовые черепа, черепа умерших, – пел голос, все ближе и ближе.

И вниз с холма, бесшумно ступая в темноте, спустился Торговец Черепами с горбом на спине.

– Нет, это не горб, – сказал Том вполголоса.

– У него там полный мешок черепов! – вскрикнул Ральф.

– Сладкие черепа, сладкие, белые, хрустящие сахарные черепа, – пел Торговец, и лицо его скрывалось под широченным сомбреро. Но голос, сладко-переливчатый голос был голосом Смерча.

И на длинной бамбуковой жерди, которую он нес на плече, болтались на черных нитках дюжины, десятки сахарных черепов, больших, как их собственные головы. И на каждом была надпись.

– Имена! Имена! – пел старик-Торговец. – Скажи мне свое имя, получишь свой череп!

И старик выдернул из связки один череп. На нем громадными буквами было написано: ТОМ.

Том взял в руки свое собственное имя, свой собственный сладкий, съедобный череп, и обхватил его пальцами.

– Ральф!

И череп с надписью РАЛЬФ взлетел в воздух. Ральф, заливаясь смехом, поймал его.

Словно быстрота – главное условие игры, старик хватал костлявой рукой и метал, череп за черепом, летучие сладости в прохладном воздухе.

^ ГЕНРИ-ХЭНК! ФРЕД! ДЖОРДЖ! РАСТРЕПА! ДЖИ-ДЖИ! УОЛЛИ!

Мальчишки под этим беглым огнем плясали и визжали, обстреливаемые собственными черепами с их собственными великолепными именами, выложенными сахаром на белом лбу у каждого черепа. Они ловили, едва не роняя, восхитительные ядра, которыми их обстреливали.

Они стояли, разинув рты, уставясь на сахарные сувениры смерти, зажатые в липких пальцах.

А из-за кладбищенской ограды рвалась ввысь песня – ее пели высокие, как сопрано, мужские голоса:


Роберта… Мария… Кончита… Томас.

Calavera, Calavera, сладкий череп – вот это еда!

Ищи свое имя на белом сахарном лбу!

Скорее сюда, скорее сюда!

Здесь целые груды сахарных белых костей.

Хрустящих сластей! Денег нет – не беда!

Грызи свое имя! Вот это сласти, вот это да!


Мальчишки подняли сладостные черепа, зажатые в пальцах.


Откуси "Т" и "О" и "М". Том!

Жуй "Г", глотай "Е", грызи "Н", соси "Р", кусай "И".

Генри!


У них потекли слюнки. А что, если у них в руках – яд?


Что за блаженство – счастливый час!

Каждый из вас

Насыщается тьмой, питается тьмою ночной!

Попробуй на вкус! Побольше кус!

Полетай! Сладкие косточки, славные кости – хватай!


Мальчишки поднесли к губам сладкие, сахарные имена и уже готовы были запустить в них зубы…

– Оле!

Толпа мальчишек-мексиканцев налетела на них, крича их имена, выхватывая черепа.

– Томас!

И Том смотрит вслед Томасу, удирающему с его потным подписным черепом.

– Эй, – сказал Том. – Он здорово похож на меня!

– Неужели? – сказал Торговец Черепами.

– Энрико! – завопил маленький индеец, ухватив череп Генри-Хэнка.

Энрико умчался вниз по склону холма.

– Он был похож на меня! – сказал Генри-Хэнк.

– Верно, – сказал Смерч. – Быстро, ребятки, видите, что они задумали! Держитесь за свои сладкие черепушки и прыгайте!

Мальчишки прыгнули.

Потому что как раз в эту минуту внизу раздался взрыв. На улицах города загремели взрывы. Начался фейерверк.

Мальчишки окинули прощальным взглядом букеты, могилы, пряники, лакомства, черепа на надгробиях, миниатюрные похороны с крохотными покойниками в гробиках, свечи, коленопреклоненных женщин, одиноких мальчишек, девочек, мужчин и пустились опрометью вниз по холму – к ракетам, к шутихам!

Том, Ральф и остальные ряженые мальчишки влетели на площадь, пыхтя и отдуваясь. Они резко тормознули, а потом пустились плясать – под ногами у них рвались тысячи маленьких шутих. Горели все фонари. Вдруг открылись все лавки.

И Томас, и Жозе Жуан, и Энрико знай поджигали шутихи и с воплями бросали их.

– Эй, Том, это тебе от меня, Томаса!

Том увидел, как его собственные глаза сверкают на рожице беснующегося мальчишки.

– Эй, Генри! Вот тебе от Энрико! Бах!

– Джи-Джи, вот – Бах! От Жозе Жуана!

– Ух ты, да это самый распрекрасный Канун из всех! – сказал Том.

Это была чистая правда.

Ведь еще никогда во время их необычайных путешествий не попадалось им такое множество диковинок, которые можно посмотреть, понюхать, потрогать.

На каждой дороге, у каждой двери, на каждом окошке громоздились кучи сахарных черепов с прекрасными именами.

С каждой улички доносился перестук жуков-могильщиков, гробовщиков – тук-тук-тук, заколачивай, забивай, стучи молотком по крышкам гробов, как по деревянным барабанам, под покровом ночи.

На каждом углу были газетные развалы, и там лежали газеты с портретами Мэра, разрисованного, как скелет, или Президента, в виде скелета, или самой красивой девушки, одетой ксилофоном, а Смерть наигрывала мелодии на ее музыкальных ребрышках.

– Calavera, Calavera, Calavera, – текла с холма песня. – Смотрите, политиканы погребены в последних новостях. И рядом с их именами – «покойтесь в мире». Такова земная слава!


Смотрите-ка – скелетики кувыркаются,

Друг дружке на плечи взбираются!

Проповедуют с кафедр, дерутся, играют в футбол!

Малыши-прыгуны, малыши-бегуны,

Крошки-скелетики играют в чехарду, падают на ходу!

Где это видано, где это слыхано —

Смерть превратили в сущую мелочь, так, в ерунду!


И в песне была правда истинная. И куда бы мальчишки ни бросили взгляд – везде крохотные акробаты, воздушные гимнасты, баскетболисты, священники, жонглеры, эквилибристы, только все они – хоровод скелетиков, рука в руке, косточка в косточке, и все такие маленькие, что можно зажать в кулаке.

А вон там, в окошке, целый микроскопический джаз-банд: скелетик-трубач, и скелетик-ударник, и скелетик, дующий в бас-трубу, не больше столовой ложки, и дирижер – тоже скелетик, в ярком колпачке и с дирижерской палочкой, и микроскопические нотки вылетают из горла крохотных валторн.

Мальчишки в жизни не видели сразу такого множества костей!

– Кости! – смеялись все. – О, чудные косточки!

Песня стала удаляться:


Покрепче в руке темный Праздник держи,

Грызи и глотай, не думай о смерти!

Выбегай из длинного темного туннеля

El Dia de Muerte.

Счастливый, счастливее всех – ты живой, ты жив!

Calavera, Calavera…


Траурные, обрамленные черным газеты улетали белыми птицами в похоронной процессии ветра.

Мексиканские мальчишки убежали вверх по склону холма, догонять свою родню.

– Да, чудно, странно, чудно, – шептал себе под нос Том.

– Что? – спросил Ральф, стоявший рядом.

– Да то, что там, у себя в Иллинойсе, мы начисто позабыли, что к чему. Понимаешь, ну… все, кто умерли там, в нашем городе, – про них же позабыли! Все их разлюбили. Все их забросили. Никто не приходит посидеть на могилках, поболтать с ними. Представляешь, как им одиноко? Прямо тоска берет. А вот здесь – ты погляди, а? Горе и счастье, счастье и горе – все вместе. Сплошной фейерверк, игрушечные скелетики здесь, на площади, а там, наверху, на кладбище, у всех мексиканских покойников гости – семья их навещает, полно цветов, свечек, сладостей, все поют. Кажется, что День благодарения, верно? И все садятся обедать вместе, хотя только половина из них может есть, но разве в этом дело, если все вместе? Похоже на спиритический сеанс, когда держишься за руки с друзьями, только некоторых уже нету в живых. Да, Ральф, чудно…

– Да, – сказал Ральф, кивая головой в маске. – Чудно.

– Смотрите, скорее смотрите вон туда! – сказал Джи-Джи.

Мальчишки посмотрели.

На самой верхушке, на горке из белых сахарных черепов, лежал череп с именем ПИФКИН.

Сладкий череп Пифкина, да, но нигде, в кутерьме шутих и ведьминых колес, среди танцующих скелетов и летающих туда-сюда черепов, не было ни пылинки, ни следа, ни звука самого Пифа.

Ребята уже так привыкли к фантастическим выходкам Пифа – ведь он уже и на стенах Нотр-Дама сидел, и в золотом саркофаге ехал, – и сейчас им казалось, что он вот-вот выскочит, как чертик на пружинке, из кучи сахарных черепов, закутанный в белую развевающуюся простыню, и, чтобы напугать их, затянет загробным голосом что-нибудь похоронное.

Нет. Вдруг оказалось, что Пифа нет. Нет его.

И, может, никогда больше не будет.

Мальчишек затрясло. Холодный ветер нагнал туману с озера.

1   2   3   4   5   6   7

Похожие:

Рэй Дуглас Брэдбери Канун всех святых Рэй Брэдбери. Собрание сочинений (`Азбука`) – Рэй Брэдбери iconРэй Дуглас Брэдбери Канун всех святых Рэй Брэдбери. Собрание сочинений (`Азбука`) – Рэй Брэдбери
С любовью – мадам манья гарро-домбаль, которую я встретил двадцать семь лет назад на кладбище в полночь на острове Жаницио, что на...
Рэй Дуглас Брэдбери Канун всех святых Рэй Брэдбери. Собрание сочинений (`Азбука`) – Рэй Брэдбери iconРэй Дуглас Брэдбери 451 градус по Фаренгейту Рэй Брэдбери
Уокигане (штат Иллинойс). А летними месяцами вряд ли был день, когда меня нельзя было найти там, прячущимся за полками, вдыхающим...
Рэй Дуглас Брэдбери Канун всех святых Рэй Брэдбери. Собрание сочинений (`Азбука`) – Рэй Брэдбери iconРэй Дуглас Брэдбери Тёмный карнавал (сборник)
«Марсианские хроники», «Вино из одуванчиков», и других не менее достойных произведений, лауреат многих литературных премий и так...
Рэй Дуглас Брэдбери Канун всех святых Рэй Брэдбери. Собрание сочинений (`Азбука`) – Рэй Брэдбери iconРэй Дуглас Брэдбери Механизмы радости
В книгу вошли рассказы, составляющие авторский сборник Рэя Брэдбери «Механизмы радости» (The Machineries of Joy)
Рэй Дуглас Брэдбери Канун всех святых Рэй Брэдбери. Собрание сочинений (`Азбука`) – Рэй Брэдбери iconРэй Дуглас Брэдбери Апрельское колдовство Рэй Брэдбери Апрельское колдовство
Она сидела в прохладной, как мята, лимонно зеленой лягушке рядом с блестящей лужей. Она бежала в косматом псе и громко лаяла, чтобы...
Рэй Дуглас Брэдбери Канун всех святых Рэй Брэдбери. Собрание сочинений (`Азбука`) – Рэй Брэдбери iconРэй Дуглас Брэдбери Кошкина пижама
В книге собрано больше десятка старых, но не публиковавшихся ранее рассказов (очевидно, не вписывавшихся в основной поток) и несколько...
Рэй Дуглас Брэдбери Канун всех святых Рэй Брэдбери. Собрание сочинений (`Азбука`) – Рэй Брэдбери iconРэй Брэдбери Вино из одуванчиков
Уолтеру А. Брэдбери, не дядюшке и не двоюродному брату, но, вне всякого сомнения, издателю и другу
Рэй Дуглас Брэдбери Канун всех святых Рэй Брэдбери. Собрание сочинений (`Азбука`) – Рэй Брэдбери iconРэй Брэдбери Зеленое утро Брэдбери Рэй Зеленое утро
Он так же встал на рассвете, чтобы успеть как можно больше сделать лунок, бросить в них семена и полить водой из прозрачных каналов....
Рэй Дуглас Брэдбери Канун всех святых Рэй Брэдбери. Собрание сочинений (`Азбука`) – Рэй Брэдбери iconРэй Дуглас Брэдбери У нас всегда будет Париж
Поздний Брэдбери в своих рассказах выкристаллизовал основу своего писательского метода: короткие зарисовки, написанные под сильным...
Рэй Дуглас Брэдбери Канун всех святых Рэй Брэдбери. Собрание сочинений (`Азбука`) – Рэй Брэдбери iconРэй Брэдбери Канун всех святых
С любовью — мадам манья гарро-домбаль, которую я встретил двадцать семь лет назад на кладбище в полночь на острове Жаницио, что на...
Рэй Дуглас Брэдбери Канун всех святых Рэй Брэдбери. Собрание сочинений (`Азбука`) – Рэй Брэдбери iconРэй Дуглас Брэдбери 451 градус по Фаренгейту
Пожарные, которые разжигают пожары, книги, которые запрещено читать, и люди, которые уже почти перестали быть людьми… Роман Рэя Брэдбери...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Документы


При копировании материала укажите ссылку ©ignorik.ru 2015

контакты
Документы