Ричард Йейтс Дорога перемен icon

Ричард Йейтс Дорога перемен


НазваниеРичард Йейтс Дорога перемен
страница14/20
Размер0.86 Mb.
ТипДокументы
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   20

Абзац…»

Внезапно грянула вторая половина августа, после разговора с Поллоком прошло недели две, а то и три; теперь, когда отпала нужда отмерять и отсчитывать время, дни опять летели незаметно. «Как, уже пятница?» — удивлялся Фрэнк, пребывая в уверенности, что еще только вторник или среда. Лишь сегодня, проходя мимо витрины, украшенной осенними листьями и транспарантом «СКОРО В ШКОЛУ», он понял, что лето кончилось. Еще немного, и придет пора пальто, а там и Рождество.

— Сейчас главное — закончить статьи, — объяснял он Эйприл. — Не могу же я говорить с ним о деньгах, пока дело не сделано, правда?

— Наверное, тебе виднее.

— Конечно, не могу. Это лишь в сказке — наутро извольте вам чудо. Тут гнать нельзя.

— Разве я тебя подгоняю? Ну сколько можно повторять: решаешь ты.

— Я знаю. Конечно, решать мне. Я сам хочу закончить как можно скорее. Наверное, придется пару вечеров посидеть в конторе, чтобы добить статьи.

С тех пор он задерживался почти каждый вечер. Ему нравилось поужинать в одиночестве, а затем прогуляться по вечернему городу, прежде чем поспеть на поздний поезд. Душу грело приятное чувство независимости, свободы от повседневной круговерти; видимо, отныне так и будет в их новой, зрелой и несентиментальной супружеской жизни.

Вот только со второй статьей дело шло гораздо труднее, нежели с первой. Фрэнк уже дважды ее правил и всякий раз находил логические и смысловые ошибки, грозившие необходимостью полной переделки.

Когда он прослушивал третий, и окончательный вариант, конторские часы показывали без четверти шесть, а тишина за перегородками подтверждала, что даже самые добросовестные зануды пятнадцатого этажа отправились по домам; скоро нагрянет взвод уборщиц с метлами и ведрами. Дослушав запись, Фрэнк воспрянул духом. Не ах, но сгодится. Теперь можно выйти в город и перед ужином пропустить пару стаканчиков.

Он уже хотел отключить диктофон, когда в проходе послышалось тихое цоканье каблуков. Фрэнк тотчас понял, что Морин Груб задержалась из-за него и что ужинать они будут вместе. Он не стал выглядывать в проход, но сгорбился над диктофоном, косясь в проем кабинки, который вскоре пересекла женская фигура. Быстрый взгляд подтвердил, что это Морин, и даже засек краешек комбинации, при каждом ее шаге мелькавший в разрезе юбки, и робко отвернутое лицо.

Шаги стихли; не сомневаясь, что она вернется, Фрэнк включил «воспроизведение» и откинулся на стуле. Занятый делом человек вполне может поглядывать в проход.

«Копия линотиписту, — говорил диктофон. — Заголовок: к вопросу о контроле запасов, отступ, третий вариант. Абзац. Знать, запятая, что имеется, запятая, знать, запятая, что необходимо, запятая, знать, запятая, без чего можно обойтись, — тире, это и есть…»

— О! — Морин остановилась в проеме; густой румянец, заливавший ее лицо и шею, сбивал наигранное удивление. — Привет, Фрэнк. Заработался?

Он выключил диктофон, медленно встал и подошел к ней; в его движениях сквозила расслабленная ленца человека, который точно знает, что делает.

— Привет, — ответил он.


3


По пятницам и субботам в «Хижине Вито» на шоссе № 12 проводились вечера «Танцуй от души», на которых играл квартет Стива Ковика, и тогда (как говаривал Стив, подмигивая из-за стакана пшеничного виски с имбирем) заведение ходило ходуном.

Квартет — пианино, контрабас, тенор-саксофон и ударные — гордился своей всеядностью. Музыканты могли сыграть что угодно и в любом предложенном стиле, но, судя по восторгу, пылавшему в их глазах, даже не подозревали, насколько паршивым было их исполнение. Отсутствие проницательности у трех членов группы можно бы отнести на счет их неопытности, любительства или того и другого вместе, но сие оправдание не годилось для их лидера, игравшего на барабанах. Толстый, коренастый сорокалетний мужичок с сизым от густой щетины лицом, он уже лет двадцать ходил в профессионалах, хотя никогда не учился музыке. Тягу к искусству в нем пробудили и взлелеяли ранние записи и фильмы Джина Крупы,[37 - Джин Крупа (1909–1973) — американский барабанщик-виртуоз, представитель стиля диксиленд и классического свинга.] а счастливыми мгновеньями его юности были те, когда, подражая своему кумиру, он отбивал ритм сначала на телефонных справочниках и перевернутых сковородках, а затем уже на доподлинной ударной установке в благоухающем потом и мазями школьном спортзале. Одним июньским вечером оркестр смолк, сотни пар замерли, а старшеклассник Стив Ковик, мотая головой и перемалывая жвачку, исполнил крутое трехминутное соло, после которого на него всей тяжестью обрушился восторг публики. Но изумительная тарелочная россыпь, увенчавшая номер, стала вехой взлета и гибели его таланта. Больше никогда он не стучал так хорошо, никогда не воспламенял подобного восторга, но уже намертво уверовал в собственную грандиозность и непрестанный рост своего мастерства. Даже в забегаловке вроде «Хижины Вито» он держался с небрежным величием, читавшимся в том, как он поправил пюпитр, окинул взглядом расположение палочек, щеток и тарелок хай-хэт и, нахмурившись, попросил передвинуть прожектор, и в той показной снисходительности, с какой он исполнял начальные фокстроты или держал ритм на тыквах в латиноамериканских интерлюдиях, было видно, что он отбывает время и ждет момента, чтобы оторваться на старой доброй вещице Бенни Гудмана.[38 - Бенни Гудман (1909–1986) — кларнетист и дирижер джазового оркестра, создатель стиля свинг и камерного джаза в составе четырех-пяти музыкантов.]

Лишь тогда, пару раз за час, он полностью отдавался своему делу: бухал в бас-барабан так, словно стремился всех оглушить, черт-те что вытворял на малом барабане и том-томе. Триумф неуместной виртуозности длился и длился, а взмокший и обессиленный маэстро был счастлив, как ребенок.

Завсегдатаями танцевальных вечеров были старшеклассники (конечно, музыка — полный отстой, зато вживую, чего не сыщешь на мили вокруг, и здесь обслуживают, не спрашивая, сколько тебе лет, а парковка большая и темная), а также местные кладовщики и подрядчики, сидевшие кучкой; последние беспрерывно хохотали и, обнимая жен, говорили, каким юным чувствуешь себя среди резвящейся молодежи. Бывали здесь и темные личности — парни в кожаных куртках и тяжелых башмаках; зацепив большие пальцы за карманы джинсов, они толклись в пропахшем мочой углу возле мужского туалета и пялились на девушек, которые, надменно сощурившись, беспрестанно шныряли в дамскую комнату поправить прическу. Каждый вечер сюда заглядывали одинокие, пожилые и явно бездомные типы, а также холостяки или несчастливые в браке мужья, которым было все равно, есть музыка или нет; они грустно напивались, уставившись в засиженное мухами кривое зеркало над грубо сколоченной стойкой.

Последние два года на танцевальных вечерах появлялась компания из четырех натужно веселых зрело-молодых людей, которые не принадлежали ни к одной из перечисленных групп, — Кэмпбеллы и Уилеры. Заведение обнаружил Фрэнк, когда однажды после стычки с женой искал, где бы напиться; как только они помирились, он привел ее сюда на танцы.

— Ребята, вы не бывали в «Хижине»? — спросил Фрэнк на заре их дружбы с Кэмбеллами.

— Что ты, дорогой! Им не понравится, там ужасно, — сказала Эйприл.

Неуверенно улыбаясь, Кэмпбеллы переглянулись, готовые выразить отвращение, радость или другое чувство, какое больше угодит Уилерам.

— Почему это? — настаивал Фрэнк. — Готов спорить, им глянется. Ну да, кабак на любителя, — объяснил он. — Понимаете, этот гадюшник такой мерзкий, что почти симпатичный.

В летний сезон 1953 года компания побывала в «Хижине» только раз, оправдывая свой визит потешным отдыхом от более претенциозных развлечений, но уже следующим летом походы сюда превратились в дурную привычку; все четверо понимали, что это лишь один из показателей их деградации, и потому столь рьяно ухватились за идею «Лауреатов». В период репетиций «Окаменевшего леса» посещения «Хижины» резко сократились (по дороге домой выпить было можно в других, более тихих местах), а после горестного провала спектакля прекратились вовсе, ибо дальнейшие визиты означали бы признание своего морального поражения.

— Пошло оно все к черту! — сказал Фрэнк после очередной увядшей попытки завязать беседу в гостиной Кэмпбеллов. — Рванули в «Хижину»?

И вот теперь они бесперебойно заказывали выпивку, парами качались в медленных танцах и молча пережидали грохот быстрых. Несмотря на всю сумбурность вечера, неловкости не ощущалось — во всяком случае, так казалось Фрэнку. Его не тревожило, что Эйприл с загадочным видом отстранилась от компании, как в самые худшие времена. Прежде он бы развязал пупок, стараясь оживленной болтовней добиться ее ласковой улыбки или хотя бы прикрыть ее хамство перед Кэмпбеллами (а как еще это назвать, если она, вытянув шею и приспустив тяжелые веки, сидит, точно королева с плебеями?); теперь же он откинулся на стуле, тихонько постукивал пальцами в такт ритмам Стива Ковика и, ограничившись легкой шуткой, думал о своем.

Жена нерадостна? Жаль, но это ее проблема. Ему своих забот хватает. Это жесткое отношение, не отягощенное чувством вины и смятением, было внове, но удобно, как новый темно-коричневый габардиновый костюм молодого управленца (вариант того, что носит Барт Поллок, но лучше и с большим вкусом). Возобновленный роман с Морин поднял его самооценку настолько, что его отражения в зеркалах отвечали ему прямым невозмутимым взглядом. Смотревшее на него лицо героическим не назовешь, но оно не было лицом мальчика, проникнутого жалостью к себе, или встревоженного затурканного мужа; из зеркала смотрел спокойный и уравновешенный, неглупый человек, вид которого был весьма приятен. Вскоре баловство с Морин придется изящно закончить — оно свою службу сослужило, — но пока вполне можно его посмаковать. Чем сейчас он и занимался: чувственные ритмы том-тома напоминали толчки ее бедер, а вихрящаяся танцующая толпа пробуждала всякие сладострастные воспоминания.

Три последних раза они не могли воспользоваться квартирой, потому что подруга была дома, и Морин удивительно легко согласилась на гостиницу. Под охраной безымянности и запертой на два оборота ключа двери они запивали вином заказанные в кондиционированный номер бараньи отбивные, не тревожимые уличными звуками и шорохом машин двадцатью этажами ниже; они резвились на просторах огромной кровати, а потом барахтались в клубящейся паром пенной ванне и заворачивались в безразмерные полотенца. Посадив Морин в такси, он отправлялся на Центральный вокзал, ликуя, что так ловко осуществил грезу всякого женатого мужчины. Никакой суеты, никаких осложнений, тайна осталась в сбитых простынях номера, записанного на чужое имя, и он успевает на поезд в десять семнадцать. Все просто нереально здорово, словно в историях ушлых солдат о трехдневных увольнительных, проведенных с девочками из Красного Креста. Разумеется, долго так продолжаться не может. Но пока…

А пока он дружески ангажировал Милли Кэмпбелл на два медленных танца подряд. Взмокшая нескладеха Милли безумолчно тараторила («Ой, Фрэнк, я уже сто лет так не напивалась…»), но если пригласить Эйприл, та скажет: «Здесь ужасно, поехали домой», а уезжать не хотелось. Он бы с удовольствием вернулся домой один (по-холостяцки принял бы стопочку на сон грядущий и с книжкой завалился в постель), но это невозможно, а потому лучше оставаться в этом живом кавардаке, где грохочет музыка и дешевая выпивка, где в новом, отлично подогнанном костюме чувствуешь себя превосходно.

— Фу… Чего-то мне… Извини, Фрэнк, я на секунду…

Пошатываясь, Милли побрела в дамскую комнату, и Фрэнк получил возможность достойно отметиться у стойки. Милли не было долго; когда она появилась, в синем свете ее измученное лицо казалось серым.

— Боже мой… — Она пыталась улыбаться, но от нее потягивало рвотой. — Наверное, мы поедем домой. Кажется, я чем-то отравилась. Ужасно, что я испортила вам вечер, наверное, ты считаешь меня…

— Не ерунди. Сейчас найду Шепа.

У дальней стены пьяно качавшегося зала Фрэнк высмотрел рыжую башку Кэмпбелла и головку Эйприл; пара заметила его настойчивые призывные знаки, и вскоре вся четверка блуждала среди темного моря машин, расположившихся на хрустком гравии.

— Куда идти-то?..

— Сюда… Вот тут…

— Как ты, дорогая?

— Ну и темнотища…

Во все стороны расходилось волнистое покрывало лоснящихся автомобильных крыш, из-под которого выглядывали бесконечные ряды радиаторов и хитросплетение выпуклых бамперов в несчетных блестках от неоновой вывески. Чтобы сориентироваться, Фрэнк чиркнул спичкой и прямо перед собой увидел всполошившиеся тела — он спугнул парочку, устроившуюся в машине. Чертыхаясь, Фрэнк отпрянул в соседний проход.

— Да где ж наши тачки? Кто-нибудь помнит?

— Сюда! — позвал Шеп. — Вон там, в последнем ряду… Мать твою за ногу! Мою заблокировали.

Багажник его большого «понтиака» почти упирался в дерево, а перед капотом стояли две машины — ни сдать назад, ни вырулить вперед.

— Вот же вляпались…

— А эти скоты безмозглые…

— Сволочное дерево…

— Погодите, одна-то машина у нас есть, — сказал Фрэнк. — Отвезем Милли и вернемся. Может, к тому времени…

— Ну да, всю ночь будете кататься, — простонала Милли, — и ваша нянька вас разорит. О господи…

— Значит, так, — выступил Шеп. — Все едем домой, потом на твоей машине я возвращаюсь… нет, не получается…

— Слушайте меня. — Трезвая властность в голосе Эйприл всех заставила смолкнуть. — Все очень просто. Фрэнк отвозит Милли и едет домой — стало быть, обе няньки свободны, — а мы с Шепом ждем здесь, когда придурки уберут машины. Это единственно разумный вариант.

— Отлично. — Фрэнк достал ключи и шагнул к своей машине. — Значит, решено?


Когда с шоссе № 12 подмигнули хвостовые огни машины Фрэнка, а к Шепу вернулась способность соображать, он понял, что поддерживает Эйприл под изящный локоток и они возвращаются к «Хижине», где теперь пульсировал ритм медленного сентиментального вальса. Никакие преступные фантазии не могли измыслить лучшего способа остаться с ней наедине, и самое смешное, что он не приложил к этому ни малейших усилий, все получилось благодаря единственно разумному… Стоп, погодите! Они уже поднимались по ступеням в красно-синих бликах, а хмельной мозг все еще бился над закавыкой. Минуточку… ведь она могла сама отвезти Милли, а Фрэнка оставить здесь. Разве это не разумный вариант?

Когда Шеп справился с логической задачей, они уже были в зале; Эйприл повернулась к нему, уткнув серьезный взгляд в лацкан его пиджака, и не оставалось ничего другого, как, легко обняв ее за талию, влиться в танец. Если спросить, нарочно ли она это сделала, выставишь себя дураком, а если самому предположить умысел, можно оказаться полным идиотом. Пальцы Шепа робко скользнули к ее копчику, горячая щека прижалась к ее волосам, и он поплыл в музыке, преисполненный смиренной благодарности за то, что это произошло, не важно, как и почему.

Все было как прошлым летом, но только гораздо, гораздо лучше. Во-первых, тогда она перепила, и, сколько бы он ее ни мял и ни тискал, было ясно, что это улица с односторонним движением: Эйприл так окосела, что даже не понимала, как много ему позволяет, и, откидывая голову, безостановочно балаболила, словно они сидели за карточным столом, а не прижимались друг к другу всем телом. Нынче же она была трезвая и почти не говорила; казалось, она все чувствует наравне с ним и откликается на малейшее прикосновение, уступая и противясь робким ласкам его пальцев, отчего сердце грозило вот-вот разорваться.

— Выпить хочешь?

— Давай.

У стойки с завсегдатаями они смущенно прикладывались к стаканам и дымили сигаретами, но Шеп не знал, о чем говорить. Он потел и чувствовал себя неумехой-девственником, который на первом в жизни свидании сгорает от затаенного желания.

— Пойду гляну, что там с машиной, — наконец грубовато выдавил Шеп.

Он загадал: если Эйприл подаст хоть малейший намек — ну, там, улыбнется и скажет: «Что за спешка?» — или что-нибудь в этом роде, он забудет обо всем на свете — о жене, о страхе — и добьется своего.

Однако в ее серых глазах не читалось никакого намека, но лишь усталость вежливой молодой матери провинциального семейства, которой засидевшиеся гости не дают отойти ко сну.

— Конечно, — сказала она. — Иди глянь.

Споткнувшись на деревянных ступеньках, Шеп сошел в темноту и яростно захрустел гравием, опутанный, точно канатами, благовидностью, предсказуемостью и обычностью дальнейших событий. Ничего не будет. Ну и черт с ней! Сидела бы себе дома! Мотала бы с глаз долой в свою Европу, да чтоб там и сдохла! На хрен все эти муки и сопливые полоумные бредни о «влюбленности»! На хрен эту «любовь» и все остальные лживые, зряшные, паскудные чувства! У последнего ряда машин он вдруг ослаб в коленях и мысленно взмолился: «Господи, сделай так, чтобы эти придурки еще не уехали!»

Они не уехали. Чужие машины и дерево были на месте. Его мотнуло, в глазах поплыли огни вывески, и он едва не грохнулся наземь. Перебрал. Последний стакан был… Уф! Изнутри накатывало, и он сообразил, что сблюет, если не остановит кружение огней. Высоко вскидывая колени и вспарывая кулаками воздух, Шеп начал резвый бег на месте, который завершил на счете «сто», после чего сделал несколько глубоких вдохов, и тогда огни замерли. Оклемавшись, он направился к ресторану, где квартет наяривал собственную кондовую обработку какой-то старинной джазовой вещицы — играли то ли «Полуденный блюз»,[39 - «Полуденный блюз» (1937) — композиция Каунта Бейси (1904–1984), джазового пианиста, руководителя оркестра и композитора.«Нитка жемчуга» — композиция из репертуара оркестра Глена Миллера (1904–1944), тромбониста, аранжировщика, руководителя одного из лучших свинговых оркестров.] то ли «Нитку жемчуга» или что-то в этом роде, всегда пробуждавшее воспоминания об учебке.

Эйприл перебралась в темную, обитую кожзаменителем кабинку; вытянувшись на продавленном сиденье, сквозь табачный дым она высматривала Шепа и встретила его легкой улыбкой.

— Все так же, — сказал он.

— Ну и ладно. Я не прочь посидеть еще минутку. А ты как?

Хотелось плюхнуться рядом и ткнуться головой в ее колени, но Шеп осмелился лишь сесть как можно ближе. Из картонной книжицы он выдрал спичку и стал лущить ее в пепельницу, сосредоточенно хмурясь, точно часовщик за работой.

Слегка покачивая головой в такт мелодии, Эйприл смотрела в марево зала.

— В людях нашего возраста такая музыка должна пробуждать ностальгические воспоминания, — сказала она. — В тебе пробуждает?

— Не знаю. Пожалуй, нет.

— И во мне — нет. Хотелось бы, но не пробуждает. Ей полагается напомнить обо всех твоих бесшабашных юношеских увлечениях, да вот беда, их просто не было. Мое первое настоящее свидание состоялось после войны, но тогда уже никто не играл такую музыку, а если даже играли, я ее не замечала, потому что изо всех сил старалась выглядеть пресыщенной жизнью. Проморгала всю эпоху свингующих биг-бендов. Джиттербаг.[40 - Джиттербаг — танец с элементами акробатики под джазовую музыку, возникший в 1935–1940 гг.] Кекуок.[41 - Кекуок — танец американских негров, в начале XX в. популярный в США и Европе.] Или нет, кекуок был раньше? Кажется, по нему сходили с ума, когда я была классе в шестом. Однако помню, как исписывала обложки учебников именами Арти Шоу[42 - Арти Шоу (Артур Аршавский, 1910–2004) — кларнетист, аранжировщик, руководитель оркестра, композитор.] и Бенни Гудмана, хотя не очень представляла, кто они такие. Но так делали старшеклассницы, и это выглядело очень стильно, вроде капель маникюрного лака на щиколотках, чтоб не сползали форменные белые носочки. Боже, как я мечтала, чтобы мне поскорее было семнадцать! Я смотрела на старшеклассниц, которые после уроков уезжали в машинах своих мальчиков, и была абсолютно уверена, что у них на все есть ответы.

Шеп видел только ее лицо, все остальное расплывалось. Не важно, о чем она говорит, плевать, что она беседует скорее с собой.

— Когда мне исполнилось семнадцать, я уже торчала в очень строгом пансионе и джиттербаг могла отплясывать только с другой девочкой. На ее старом патефоне мы крутили пластинки Глена Миллера и часами танцевали. Вот и все, что напоминает эта музыка: пропахшая потом раздевалка, в ужасном спортивном костюме я скачу в танце и убеждена, что жизнь прошла мимо.

— Трудно поверить.

— Во что?

— Что за все время у тебя не было свиданий или чего-нибудь такого.

— Почему?

Он хотел сказать: «Господи, ты знаешь почему. Потому что ты прекрасна, потому что в тебя нельзя не влюбиться», но не хватило духу. Вместо этого он произнес:

— Ну, были же какие-нибудь увлечения на каникулах.

— Увлечения на каникулах, — тускло повторила Эйприл. — Нет, никогда не было. Знаешь, ты попал в точку, Шеп. Пансион тут ни при чем. На каникулах я только читала, одна ходила в кино и лаялась с теткой, кузиной или материной подругой, кому там меня сбагрили на лето или Рождество. Все это похоже на скверный характер и неуживчивость, да? Значит, ты прав. Ни пансион, ни что другое не виноваты, это все моя душевная проблема. Вот тебе отличный симптом: если кто-нибудь стонет, мол, жизнь прошла мимо, сто восемь к одному, что у него душевная проблема.

— Я вовсе не об этом, — растерялся Шеп. Ему не нравились желчная ухмылка, искривившая ее губы, глухой голос и манера, в какой она забросила в рот сигарету, — все это очень напоминало малоприятную воображаемую картину «Десять лет спустя». — Я в том смысле, что невозможно представить тебя такой одинокой.

— Слава богу. Я надеялась, что никто не раскусит моего одиночества. В том-то была прелесть послевоенного Нью-Йорка — этого не замечали.

Она упомянула Нью-Йорк, и ему жутко захотелось спросить о том, что мучило его с тех пор, как они познакомились: Фрэнк взял ее девушкой? Если нет, зависть слегка угасала, если же он был не только мужем, но и первым мужчиной, от зависти хотелось сдохнуть. Никогда еще Шеп не был так близок к возможности это выяснить, но если слова для такого вопроса все-таки существовали, они безвозвратно от него ускользнули. Он никогда этого не узнает.
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   20

Похожие:

Ричард Йейтс Дорога перемен iconРичард Йейтс Дорога перемен Отзывы
Искусный, ироничный, великолепный роман, заслуживающий того, чтобы стать классикой
Ричард Йейтс Дорога перемен iconРичард Йейтс Дорога перемен
Джон Ките[1 Джон Ките (1795–1821) — выдающийся английский поэт-романтик. В эпиграфе строчка из шестой строфы его поэмы «Изабелла,...
Ричард Йейтс Дорога перемен iconРичард Йейтс Плач юных сердец[1]
К двадцати трем годам Майкл Дэвенпорт научился доверять собственному скептицизму. Легенды и мифы любого рода быстро выводили его...
Ричард Йейтс Дорога перемен iconРичард Йейтс «Влюбленные лжецы»
«быть принятой» моей матери труда не составляло, а уж в том, что со всем остальным она справится, она была уверена. В те годы она...
Ричард Йейтс Дорога перемен iconРичард Йейтс «Влюбленные лжецы»
«быть принятой» моей матери труда не составляло, а уж в том, что со всем остальным она справится, она была уверена. В те годы она...
Ричард Йейтс Дорога перемен iconДорога перемен (Revolutionary Road)
Курт Воннегут). Книга вошла в шорт-лист главной литературной награды США национальной книжной премии и послужила основой для выходящей...
Ричард Йейтс Дорога перемен iconКурс «Ветер Перемен» (ребёфинг) с 9 августа с 19. 00 – по 11 августа 20. 00 Тренер – Константин Владимиров – 8-926-599-94-85 Курс создан для того, чтобы внести «Ветер Перемен»
Курс создан для того, чтобы внести «Ветер Перемен» в твою жизнь! Ты уже не будешь прежним, ты будешь совершенно другим
Ричард Йейтс Дорога перемен iconРичард Бах Иллюзии Ричард Бах Иллюзии
После того как «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» вышла в свет, меня не раз спрашивали: «Ричард, что ты собираешься писать дальше?...
Ричард Йейтс Дорога перемен iconОбъездная дорога через приднепровск и поселок чапли
«Объездная» дорога пересечет жилой массив, обойдя стороной Приднепровский промузел и оставив в стороне промышленные предприятия,...
Ричард Йейтс Дорога перемен iconWho is Richard Cypher ? Кто такой Ричард Сайфер ?
Первая работа. Таверна в Вестландии или как Ричард предлагал свои услуги одиноким женщинам
Ричард Йейтс Дорога перемен iconРичард Доуиз Утерянное искусство красноречия Ричард Доуиз
Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. Ооо «Манн, Иванов и Фербер», 2014
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Документы


При копировании материала укажите ссылку ©ignorik.ru 2015

контакты
Документы