Ричард Йейтс Дорога перемен icon

Ричард Йейтс Дорога перемен


НазваниеРичард Йейтс Дорога перемен
страница6/20
Размер0.86 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

— Сбыта чего? — спросила Эйприл. — Как это — стимулирование? Я не понимаю. Что ты должен делать?

— Да кто его знает, мне полчаса объясняли, но я ни черта не понял. Думаю, они сами не понимают. Нет, все-таки смешно, правда? «Счетные машины Нокс»! Интересно, что скажет папаня? Особенно когда узнает, что о нем я смолчал.

Все началось как бы в шутку. Возможно, другие ничего забавного в том не видели, но Фрэнка переполняла тайная терпкая радость, когда, лениво исполняя свои обязанности, он расхаживал по отделу в той манере, которая вскоре стала если не родной, то привычной и которую жена считала «ужасно сексуальной»: медлительная кошачья походка, сочетающая в себе пружинистость и горделивое презрение к спешке и суете. Лучшая часть шутки ежедневно приходилась на пять часов пополудни. Выйдя из лифта в наглухо застегнутом пальто, Фрэнк одаривал коллег прощальными улыбками и кивками, после чего двумя автобусами добирался на Бетьюн-стрит, где по двум пролетам крутой скрипучей лестницы взлетал к двери, которую бессчетные слои грязновато-белой пузырчатой краски делали похожей на поганку, и входил в большую чистую комнату с легким запахом табака, воска, мандариновых шкурок и одеколона; там его ждала очаровательная встрепанная девушка, не похожая на жену служащего фирмы «Нокс» в той же степени, в какой квартира не походила на подобающее ему жилье. Аперитив они заменяли любовью на кровати или полу, иногда продолжавшейся до десяти вечера, а потом тихими улицами отправлялись куда-нибудь поужинать, и тогда казалось, что Нокс-Билдинг находится за тысячу миль.

К концу первого года шутка приелась, а неспособность других разглядеть ее юмор стала угнетать. «О, так значит, здесь работал ваш отец!» — говорили они, и взгляд их приобретал выражение, которое обычно приберегают для серьезных, послушных и неактивных юношей. Вскоре (по истечении второго года, когда отец с матерью умерли) Фрэнк оставил попытки что-либо объяснить и сосредоточился на другой забавной стороне службы — абсурдном несходстве идеалов, своих и компании, пропасти между тем, сколько сил он должен был отдавать делу и сколько реально отдавал. «Прелесть нашей конторы в том, что с девяти утра и до конца рабочего дня можно держать мозги выключенными, и никто этого не заметит».

Однако в последнее время, и особенно после переезда в провинцию, Фрэнк стал избегать разговоров о службе вообще и на вопрос, чем он зарабатывает на жизнь, отвечал: да так, в сущности, ничем, работа — тягомотина из тягомотин.

В утро понедельника после кончины «Лауреатов» он вошел в Нокс-Билдинг точно робот. Витрины блистали новой экспозицией: яркие и модно худые картонные девушки, улыбаясь, карандашиками показывали на фирменные плакаты, где перечислялись достоинства продукции — БЫСТРОТА, ТОЧНОСТЬ, КОНТРОЛЬ, — а чуть глубже на ковровой шири пола были щедро представлены ее образцы. Некоторые, попроще, весьма походили на те устройства, что двадцать лет назад воспламенили отцовский восторг, только их прежде угловатые линии округлились в угоду «скульптурным формам» новых футляров устричного цвета. Другие же имели все необходимое, чтобы управляться с деловыми задачами на столь бешеных скоростях, какие Эрлу Уилеру даже не снились. Электронные аппараты, готовые таинственно заурчать и замигать, с каждым рядом становились все импозантнее, а венчало их непостижимое детище фирмы — «Нокс-500», электронно-вычислительная машина с музейной табличкой на постаменте, извещавшей, что данное устройство «способно за тридцать минут выполнить расчеты, на которые у человека с арифмометром уйдет вся жизнь».

Однако Фрэнк даже не взглянул на выставку и рассеянно пересек вестибюль, ноги сами его несли; он машинально подчинился указующему персту диспетчера, но не заметил, кто из шести сменных лифтеров вяло пригласил его в кабину (он никогда не обращал на них внимания, если только не случалось угодить на тех двух, чей вид слегка коробил: глубокого старика с буграми безобразно распухших коленей, задевавшими брюки пассажиров, и огромного парня, которого гормональные нарушения одарили крутыми женскими бедрами, головой в пуху и безбородым лицом младенца). Втиснутый в учтивое рабство кабины, Фрэнк слышал, как лязгнула раздвижная дверь, потом задребезжала решетка, и он, окруженный разноголосицей сослуживцев, поехал вверх. Низкий, размеренный голос Великих Равнин, сочный долгими путешествиями и лучшими отелями («…разумеется, в Чикаго мы таки вляпались в малость скверную погоду…»), звучал контрапунктом к отрывистому и шипящему нью-йоркскому говорку («…я грю, ты че, грю, шутишь? А он грит, не, грит, какие шутки…»), а фоном к ним служили жужжанье потолочного вентилятора и нежная мешанина из восьми-десяти голосов, мужских и женских, вновь приглушенно обменивавшихся утренними любезностями. Затем наступал черед ритуала, когда нужно кивнуть и посторониться, чтобы дать дорогу тем, кто протискивается к выходу и бормочет «…разрешите… позвольте выйти…», а после ждать, когда дверь откроется и закроется, потом снова откроется и опять закроется. Восьмой… одиннадцатый, двенадцатый… четырнадцатый…

На первый взгляд все верхние этажи Нокс-Билдинга выглядели одинаково. На каждом имелась просторная комната, залитая светом потолочных люминесцентных ламп и разделенная перегородками на проходы и кабинки. Голубоватые полупрозрачные перегородки, высотой по плечо, были из толстого, чуть рифленого стекла, отчего выходящим из лифта комната представала озером, в котором одни купальщики уплывали вдаль, другие бродили у бережка, третьи вдруг выскакивали на поверхность и вновь скрывались, но большинство нырнуло на дно, маяча размытыми пятнами розовых лиц. Однако впечатление озера быстро рассеивалось из-за чрезвычайной сухости воздуха — Фрэнк часто жаловался, что «от нее скоро лопнут глаза».

Несмотря на все свои жалобы, он признавался себе, что даже сама неуютность комнаты пробуждает в нем смутную радость. Фрэнк любил повторять, что после увольнения будет скучать по конторе — разумеется, по коллегам («Нет, правда, они весьма приличные ребята, во всяком случае некоторые»), — но в глубине души сознавал: домашнее чувство в нем вызывает сама комната на пятнадцатом этаже. За годы работы он разглядел в ней крохотные отличия от всех других помещений; она была не хуже и не лучше, а просто иная, потому что «его». Она была его ежедневной пыткой ярким светом и сухостью, его личным эталоном скуки. Комната научила его по-новому отмерять часы: скоро перерыв на кофе, скоро обед, скоро домой, и он привык ориентироваться по пустошам времени между этими удовольствиями, словно калека по приступам боли. Она стала его частью.

— Доброе утро, Фрэнк, — сказал Вине Лэтроп.

— Утро доброе, Фрэнк, — сказал Эд Смол.

— С добрым утром, мистер Уилер, — сказала Грейс Манкузо из отдела рыночных исследований.

Ноги сами знали, где поворот в проход под табличкой «Стимулирование сбыта», сколько шагов сделать после первых трех кабинок, чтобы еще раз свернуть и войти в четвертую; Фрэнк мог бы идти с закрытыми глазами.

— Привет!

Морин Груб, исполнявшая обязанности регистраторши, а также служившая в машбюро миссис Йоргенсен, слегка изогнулась, пропуская Фрэнка. В ее тоне слышались откровенное поощрение и кокетство, отчего захотелось ее обнять и куда-нибудь увести (в экспедиторскую? в грузовой лифт?), чтобы усадить к себе на колени, стянуть с нее роскошный голубой джемпер и смачно поцеловать сначала одну, а потом другую грудь.

Мысль об это приходила не впервые, и нынче разница была лишь в том, что одновременно подумалось: а почему нет?

Ноги привели его к кабинке, на пластиковой табличке которой значилось:


Дж. Р. Ордуэй

Ф. X. Уилер


Ухватившись за стеклянную перегородку, он притормозил и обернулся. Морин была уже в конце прохода; Фрэнк не спускал глаз с ее симпатичных ягодиц, игравших под фланелевой юбкой, пока она не скрылась за линией перегородок, сев за стол регистраторши.

Угомонись, сказал себе Фрэнк, такие вещи с лету не делаются. Пока что надо войти в отсек, поздороваться с Джеком, снять пальто и занять свое место. В кабинке, мгновенно отгородившись от всего за ее стенами, он присел на край стола, носком ботинка привычно выдвинул нижний ящик, чтобы служил опорой для ноги (за эти годы на боковине уже протерлась выемка), и тогда уж отдался плавной волне радости. Почему бы и нет?

Уже давно она всячески ему намекает. Вот этак изгибается в проходе, низко склоняется к его столу, передавая папку, и одаривает особой усмешкой, какую никогда не получают другие. А на той рождественской вечеринке (до сих пор не забылся вкус ее губ) она трепетала в его объятиях и шептала: «Ты милый!»

Так почему бы нет? Разумеется, не в экспедиторской или грузовом лифте, но, может быть, у нее есть квартира, которую она снимает вдвоем с подругой, и та уходит на весь день?

Джек Ордуэй что-то сказал, и Фрэнк, невольно отвлекшись, переспросил:

— Что?

Чье-либо иное вторжение в его раздумья ему бы не помешало — Фрэнк бы кивнул и ответил впопад, целиком оставаясь в мыслях о Морин. Но Джек — другое дело.

— Я говорю, нынче мне понадобится твоя помощь, Фрэнклин. Положение критическое. Я вполне серьезно, старина.

Со стороны казалось, что Джек, воплощенная сосредоточенность, изучает кипу машинописных листов на столе, и только знающий человек сразу бы понял, что его рука, якобы затеняющая глаза, на самом-то деле не дает голове упасть, а глаза его и вовсе закрыты. Худощавый и подтянутый, в сорок с лишним уже чуть поседевший, Джек обладал умным приятным лицом героя-любовника и принадлежал к той категории алкоголиков, чье спасение — в неисчерпаемой способности посмеяться над своим пороком. Он был душой конторы. Джека Ордуэя любили все. Нынче он был в своем английском костюме — том самом, который несколько лет назад, угрохав половину месячного жалованья, заказал у проезжего лондонского портного, том самом, у которого пуговицы на обшлагах действительно застегивались, а брюки с высоким поясом непременно требовали помочей, или «подтяжек», том самом, в котором его никогда не видели без свежего платочка, выглядывающего из нагрудного кармана, — однако его длинные тощие ноги, с детской неуклюжестью разбросанные под столом, имели самый жалкий американский вид. Они были упакованы в дешевые и сильно обшарпанные темно-апельсиновые башмаки, и причиной тремоло в голосе Джека стало лишь то, что он, пребывая в хватке сильнейшего похмелья, не мог завязать шнурки.

— Следующие два, может быть, три часа, — запинаясь, просипел Джек, — ты должен уведомлять меня о приближении Бэнди, оберегать от миссис Йоргенсен и заслонять от нескромных взоров, если я стану блевать. Вот до чего мне плохо.

В сжатом виде история жизни Джека Ордуэя стала маленькой легендой пятнадцатого этажа: все знали, что он женился на богатой невесте и жил на ее наследство, иссякшее перед самой войной, что с тех пор его деловая карьера неразрывно связана с Нокс-Билдинг и характеризуется почти безупречным бездельем в череде стеклянных кабинок. Даже в «Стимулировании сбыта», где никто, кроме старины Бэнди, начальника отдела, особо не усердствовал, Джек умудрился сохранить свою репутацию уникума. За исключением случаев, когда его мучило действительно тяжелое похмелье, Джек весь день посвящал трепу, повсюду вызывая маленькие взрывы хорового смеха; порой он заставлял сдержанно ухмыльнуться и самого Бэнди, а миссис Йоргенсен, утирая слезы, беспомощно билась в припадках визгливого хохота.

— Все это чокнутые друзья Салли, которые в субботу прилетели с побережья и упорно хотели поразвлечься, — бормотал Джек. — Не покажем ли мы им город? Конечно-конечно. Ведь это ее давнишние приятели, к тому же их карманы набиты баблом. Вот. Начали с обеда у Андре. Боже праведный! Ты в жизни не видел такого количества больших мартини! Да еще на каждого по паре стаканов какой-то слюнтяйской бурды… Я счет потерял… А что потом-то?.. Ах да, потом ничего не оставалось, как сидеть и накачиваться, пока не подоспеет время аперитива. Ну вот, оно подоспело…

Джек оставил рабочую позу, отпихнул от себя липовые бумаги и потихоньку откинулся на стуле, обеими руками придерживая голову. Затем он продолжил рассказ, посмеиваясь и шевеля головой в такт словам; Фрэнк слушал его, чувствуя к нему жалость и отвращение. Большинство похмельных историй Джека начинались с того, что с побережья, Багам или из Европы прилетели чокнутые денежные друзья, и центром веселья всегда была Салли — бывшая дебютантка, бездетная супруга, неугомонная игрунья. По крайней мере, такой она должна была представать в воображении слушателей пятнадцатого этажа; такой представлял ее и Фрэнк, а их квартира виделась ему декорацией из пьес Ноэля Кауарда,[14 - Ноэль Кауард (1899–1973) — английский драматург, актер и композитор; в 1920-х гг. считался выразителем взглядов молодого поколения; в 1970-м возведен в рыцарское звание.] но все до тех пор, пока Ордуэй не пригласил его к себе на стаканчик, и тогда оказалось, что Салли — толстая, морщинистая и вялая пожилая женщина, которая красит губы сердечком, как в дни своей юности. Она ошалело моталась по комнате с мебелью в сгнившей кожаной обивке, тусклым зеркалом и потемневшим серебром и каждый раз подвывала, произнося имя Джека, что свидетельствовало о его безоговорочной вине в их жизненном крахе, а потом возвела взгляд к потолку в шелушащейся побелке, словно призывая Бога покарать этого слабого, глупого человечка, которому она пожертвовала свою жизнь, а он отравил ее отношения с друзьями тем, что беспрестанно подсчитывал гроши, цеплялся за нуднейшую канцелярскую службу и притаскивал в дом угрюмых конторских крыс. Джек смущенно ерзал, отшучивался и называл ее «мамочка».

— …а вот как мы вернулись из Айдлуайлда,[15 - Айдлуайлд — прежнее название Международного аэропорта Кеннеди.] я совершенно не помню, — бубнил Джек. — Последнее четкое воспоминание: в три часа ночи стоим в зале ожидания и гадаем, как сюда попали… Нет, погоди… Затем еще в какой-то закусочной ели гамбургеры… Или это было раньше…

Закончив историю, он осторожно отнял руки от головы, нахмурился, поморгал и объявил, что ему немного лучше.

— Вот и хорошо.

Фрэнк снял ногу с ящика и сел за стол. Ему надо было подумать, а лучше всего думалось за манипуляциями с бумагами. В корзине входящих документов его ждала целая пачка, сверху лежали бумаги, поступившие в пятницу, и первым делом Фрэнк вывалил их на стол так, чтобы начать с нижней страницы. В соответствии с ежедневной процедурой (вернее, с процедурой в те дни, когда он удосуживался заглянуть в корзину, ибо чаще всего к ней не притрагивался) он попытался понять, от каких бумаг можно избавиться, не читая. Одни можно было просто выкинуть, другие позволяли отделаться от себя, если на полях нацарапать «Как быть?», поставить свои инициалы и переправить к Бэнди или же, написав «Вы в курсе?», отослать кому-нибудь вроде Эда Смола, обитающему по соседству. Опасность таилась в том, что через пару дней некоторые бумаги могли вернуться с пометкой Бэнди «Исполнить» или загогулиной Смола «Нет». Было безопасней поставить визу «В архив» и отправить бумагу к девочкам миссис Йоргенсен, но это лишь в том случае, если беглый просмотр устанавливал, что в ней ничего срочного, иначе следовало написать «В архив, отслеживать 1 нед.» или же ее отложить и перейти к следующему документу. Пачка отложенных бумаг росла и потом, когда Фрэнк всё просматривал или уставал, возвращалась в корзину. Приблизительно распределив документы по степени важности, он снабжал их закладками, как поступал с пачкой в шесть-восемь дюймов толщиной, что располагалась ближе к центру стола и была придавлена расписным глиняным пресс-папье, в детском саду вылепленным Дженифер. Это были текущие дела. Многие бумаги имели пометки «Исполнить» и «Нет», некоторые по три-четыре раза прошли цикл «В архив, отслеживать», кое-какие из них были украшены письменами «Фрэнку — взгляните» — подарочки от тех, кто использовал его, как он использовал Смола. Время от времени часть текущих дел Фрэнк перемещал в другую, равной высоты бумажную стопку, занимавшую правый дальний угол стола и покоившуюся под свинцовой моделью электронно-вычислительной машины «Нокс-500». В ней были собраны документы, на которые пока не хватало душевных сил, и в результате самые противные из них (иногда это были целые папки, раздувшиеся от испещренных резолюциями машинописных страниц и отколовшихся скрепок) перекочевывали в уже набитый правый нижний ящик стола. В нем хранились бумаги, которые Ордуэй прозвал «богачеством»; этот ящик, визави того, что служил ножной подпоркой, занозой корябал совесть, но Фрэнк боялся его открывать, словно там обитали змеи.

Почему бы и нет? Что если просто подойти и пригласить ее на ланч? Нет, не годится, чревато… Согласно неписаным правилам пятнадцатого этажа, мужчины и женщины общались друг с другом только по служебным вопросам, исключение составляли рождественские вечеринки. Отдельные от мужчин трапезы для женщин были так же нерушимы, как пользование своим туалетом, и только глупец решился бы открыто бросить вызов системе. Здесь надо подумать.

Фрэнк осилил еще только половину входящей корзины, когда над стеклянной перегородкой возникли две физиономии: худая улыбчивая и круглая серьезная. Они принадлежали Винсу Лэтропу и Эду Смолу, их появление означало, что пора отправляться вниз и выпить кофе.


— Мужчины, вы танцуете? — спросил Винс Лэтроп.

Через полчаса они вернулись в контору, выслушав несколько затянувшийся рассказ Эда Смола о том, как трудно засеять и выходить газон в Рослине, Лонг-Айленд. Кофе взбодрил Ордуэя, но было видно, что ему необходимо похмелиться; в доказательство своего хорошего самочувствия он принялся пародировать Бэнди: расхаживал по кабинке и, качая головой, беспрестанно цыкал зубом:

— Меня волнует, с полной ли отдачей мы трудимся, вот в чем вопрос (цык!). Ведь если мы действительно хотим, чтобы наша работа возымела эффект, мы должны засучить рукава и еще более (цык!) эффективно…

Фрэнк уже второй или третий раз пытался прочесть бумагу из стопки текущей работы. Она выглядела письмом от управляющего толидским отделением, но содержание ее было столь туманно, словно ее составили на иностранном языке. Фрэнк зажмурил глаза, потер веки и с очередной попытки пробился к сути.

Управляющий, который в традициях «Нокс» именовал себя «мы», желал узнать, какие меры предприняты по его предыдущему сигналу касательно многочисленных ошибок и путаницы в СП-1109, экземпляр которого прилагался. Под загадочным номером скрывалась толстая четырехцветная брошюра, отпечатанная на мелованной бумаге и озаглавленная «Заострите ваш контроль продукции с помощью „Нокс-500“». Она пробудила неприятные воспоминания. Очень давно эту брошюру сочинил какой-то безымянный писака из агентства, с которым «Нокс» больше не сотрудничал; тираж в десятки тысяч экземпляров с пометкой «Все вопросы направлять в головную контору Ф. X. Уилеру» разослали в отделения компании. Фрэнк уже тогда знал, что это полная лажа (убористо заполненные страницы плевать хотели на элементарную логику и читателей, иллюстрации лишь случайно совпадали с текстом), однако дал ей ход; главным образом потому, что накануне столкнулся с Бэнди и тот спросил: «Что, брошюра еще не вышла?»

С тех пор вопросы, адресованные Ф. X. Уилеру, медленным, обременительным потоком поступали со всех концов Соединенных Штатов, и Фрэнк уже смутно помнил, о чем таком неотложном говорилось в письмах из Толидо. Следующий абзац освежил его память:


Как вы, вероятно, помните, мы намеревались заказать дополнительно 5000 экземпляров брошюры для ее распространения на ежегодном съезде НАНП (Нац. асс. начальников производства), который пройдет 10–13 июня. Однако, о чем уже было сказано в предыдущем письме, качество ее столь низко, что она, по нашему мнению, никоим образом не способна выполнить поставленную перед ней задачу.

В связи с этим просим незамедлительно дать разъяснения касательно нашего прежнего запроса, а именно: какие меры предприняты для того, чтобы исправленный вариант брошюры в вышеуказанном количестве экземпляров поступил в наше отделение не позднее 8 июня?


Фрэнк бросил взгляд в верхний левый угол страницы и облегченно вздохнул: Бэнди копия не отправлена. В этом повезло, однако бумага имела все признаки «богачества». Даже если еще осталось время на выпуск новой брошюры (скорее всего, нет), придется задействовать Бэнди, который непременно спросит, почему его об этом не уведомили два месяца назад.

Фрэнк укладывал письмо во вторую стопку, когда сквозь сумятицу мыслей пробился хвостик блестящей идеи; он резко встал и вышел из кабинки, чувствуя, как сердце колотится в горле.

Она праздно сидела в закутке приемной, и от ее взгляда, полного радостным ожиданием (и даже, казалось, соучастием), Фрэнк едва не забыл надуманный предлог для разговора.

— Морин, — сказал он, ухватившись за спинку ее стула — если вы не слишком заняты, не могли бы вы помочь мне отыскать в центральной картотеке кое-какие материалы? Вот, взгляните.

Фрэнк положил на стол брошюру, словно делился чем-то интимным, и Морин, слегка приподнявшись на стуле, подалась вперед, отчего ее грудь вплотную приблизилась к его руке.

— Хм?

— Понимаете, текст надо выправить. А это значит, мне придется перелопатить все вошедшие в брошюру материалы, с первого до последнего. В архивной папке под кодом «СП одиннадцать ноль девять» найдутся копии всех документов, переданных агентству; там на каждом листе проставлены шифры других папок. Так мы доберемся до первоначальных источников. Идемте, я помогу вам начать.

— Хорошо.

Следуя за Морин, Фрэнк смотрел на ее бедра, и его распирало от предчувствия победы; вскоре в лабиринте центральной картотеки они, окутанные запахом ее духов, пальцами пробегали по ящикам с папками.

— Одиннадцать ноль… как там?

— Одиннадцать ноль девять.

Впервые Фрэнк позволил себе хорошенько ее рассмотреть. Сейчас он видел, что ее круглое широконосое лицо не так уж миловидно: вероятно, густой слой косметики скрывал не идеальную кожу, а черным стрелкам, подрисованным в уголках век, надлежало укрупнить слишком близко посаженные глаза. Видимо, самой большой проблемой были ее тщательно уложенные волосы; наверное, в детстве они кудрявились бесформенной копной, а сейчас доставляли немало хлопот, намокнув под дождем. А вот рот ее был великолепен: чудесные зубы и полные, изящно очерченные губы, напоминающие марципан. Если сфокусировать взгляд только на них, все остальные черты слегка расплывались, лицо виделось как бы сквозь дымку, и тогда можно было поверить, что перед тобой самая желанная на свете женщина.

— Ага, — сказала Морин. — Значит, нужны и все другие папки, шифры которых здесь проставлены, так?

— Да. Это займет какое-то время. Может, вы хотели пораньше уйти на обед?

— Вовсе нет.

— Вот и хорошо. Я потом забегу посмотреть, как у вас дела. Огромное спасибо, Морин.

— Всегда пожалуйста.

Фрэнк вернулся в свой отсек. Все прошло идеально. Он дождется, пока все свалят на обед, и тогда сходит за ней. Оставалось выдумать предлог, почему он не идет обедать вместе со всеми, но желательно такой, чтобы прикрыл его до конца дня.

— Пожрем? — произнес чей-то бас, и над перегородкой возникли уже три головы: Лэтропа, Смола и обладателя голоса — огромного человека с кустистыми бровями и зажатой в зубах трубкой.

Кроме головы, виднелись его вызывающе неделовая ковбойка, мохнатый вязаный галстук и серый крапчатый пиджак. На пятнадцатом этаже Сид Роску был непререкаемым авторитетом в вопросах литературы и политики, величал себя «старым газетчиком» и презрительно занимал пост редактора многотиражки «Вести Нокса».

— Ну, вы, крючкотворы, встали и пошли! — добродушно прогудел он.

Джек Ордуэй тотчас поднялся и промямлил:

— Ты закончил, Фрэнклин?

Но Фрэнк с видом человека, у которого времени в обрез, лишь глянул на часы:

— Пожалуй, нынче я останусь без обеда. Ладно, днем у меня встреча в городе, там и перекушу.

— Как же так? — Лицо Ордуэя выражало несоразмерные ситуации испуг и разочарование, а взгляд молил: нет, ты должен пойти с нами!

Фрэнк тотчас сообразил, в чем дело. С его моральной поддержкой Ордуэй сумел бы направить едоков в заведение, которое у него называлось «приятным местечком», — сумрачный немецкий ресторан, где слабенький, но сносный мартини подавали как нечто само собой разумеющееся. Без Фрэнка, но под водительством Роску они почти наверняка окажутся в «жутком месте» — безжалостно яркой и чистой закусочной «Блинный рай», где нет даже пива, а от мощных запахов разогретого масла и кленового сиропа тянет сблевать в крохотную бумажную салфетку. При таком раскладе Джеку Ордуэю предстояло изо всех сил держаться до возвращения в контору, чтобы потом ускользнуть и опрокинуть пару стаканчиков, без которых ему не выжить. Пожалуйста! — умоляли смешно округлившиеся глаза Джека, когда его вели к выходу. Не дай этому случиться!

Однако Фрэнк непоколебимо просматривал корешки папок с текущими делами. Приятели благополучно уехали в лифте, но он еще выждал. Прошло десять минут, двадцать, а в комнате было все еще слишком людно. Наконец Фрэнк привстал и огляделся над перегородками.

Голова Морин одиноко плавала у береговой линии центральной картотеки. Еще несколько голов кучковалось неподалеку от лифтов, пара-тройка других торчала в углах; больше ждать не имело смысла. Пустее не будет. Фрэнк застегнул пальто и вышел из кабинки.

— Прекрасно, Морин, — сказал он, забирая у нее кипу бумаг и папок. — Думаю, этого хватит.

— Но это лишь половина. Вы же хотели все материалы?

— Знаете что? Бог с ними. Как насчет пообедать?

— Хорошо, с удовольствием.

Фрэнк стал сама активность: сбегал в свою кабинку и сбросил на стол папки, потом заскочил в туалет, где ополоснул лицо и руки, но у лифта, дожидаясь, когда Морин выйдет из дамской комнаты, он превратился в само беспокойство. Кучка народу перед лифтом прибывала теми, кто уже возвращался с обеда; если Морин не поторопится, есть шанс встретить Ордуэя и компанию. Чего она там застряла? Может, стоит в обнимку с другими девицами и помирает со смеху от идеи пообедать с мистером Уилером?

Потом вдруг она появилась уже в легком пальто; отъехала дверь лифта, и голос лифтера произнес:

— Вниз!

В кабине, ухнувшей сквозь пространство, Фрэнк окаменел за ее плечом, приняв стойку «вольно». Наверняка все ближайшие рестораны кишат сотрудниками фирмы, придется куда-нибудь ее увести; в вестибюле он осторожно коснулся ее локтя, словно трогал за грудь:

— Знаете, тут поблизости ни одного приличного заведения. Ничего, если немного пройдемся?

В толчее тротуара Фрэнк еще с минуту глупо и растерянно улыбался, прежде чем вспомнил слово «такси»; когда по взмаху его руки машина остановилась и улыбающаяся Морин грациозно забралась на сиденье, ему стало так хорошо, что даже не встревожила зацепленная краем глаза картина: со стороны «жуткого места» в эскорте знакомых силуэтов Лэтропа, Смола и Ордуэя двигалась приметная туша Сида Роску. Неизвестно, заметили они его или нет, но Фрэнк тотчас решил, что это не важно. Захлопнув дверцу, он посмотрел из окна отъезжавшей машины и едва не рассмеялся, когда сквозь лес ног разглядел шаркающие апельсиновые башмаки Джека Ордуэя.


6


— Как-то все расплывается, — сказала Морин. — Нет, я в норме, только хорошо бы чего-нибудь пожевать.

В дорогом ресторане на Западной Десятой улице она уже полчаса взахлеб рассказывала свою биографию, замолчав только раз, когда Фрэнк пошел звонить в контору — договориться, чтобы ее подменили в приемной. («Понимаете, мы в отделе наглядных пособий, и Морин помогает мне кое-что систематизировать; похоже, мы застрянем тут до конца дня». Ни отдела, ни подотдела с таким названием в Нокс-Билдинге не имелось, но Фрэнк был вполне уверен, что миссис Йоргенсен этого не знает, а если кого-нибудь спросит, определенного ответа не получит. Все вышло очень ловко, и он понял, что почти пьян, лишь когда на выходе из будки едва не опрокинул поднос с французскими пирожными.) Фрэнк пил стопку за стопкой и внимал рассказу, вызывавшему смешанные чувства.

Вот что он узнал: ей двадцать два, она из городка на севере штата, ее отец держит скобяную лавку; она терпеть не может свое имя («В смысле, „Морин“ еще куда ни шло, а вот „Груб“ — полный кошмар; наверное, поэтому я так рвалась замуж»); в восемнадцать она обвенчалась, но через полгода аннулировала брак — «полную нелепость» — и затем пару лет «просто слонялась по дому, работала в газовой компании и куксилась», пока вдруг не поняла, что всегда хотела одного — уехать в Нью-Йорк и «пожить».

Все это было хорошо — Морин уже застенчиво называла его по имени, потом выяснилось, что они с подругой и впрямь снимают на паях квартиру («квартирка прелесть, здесь, недалеко»), — все это было славно, только приходилось себе об этом напоминать. Наверное, из-за того, что она слишком много говорила. Фальшивая манерность и желание говорить «красиво» гробили все проблески обаяния. Фрэнк догадался, что в этом пустозвонстве отчасти, если не целиком, виновата сожительница Норма, о которой Морин отзывалась с безудержным восторгом. По ее рассказам о старшей подруге («деушке»), которая уже дважды развелась, работала в крупном журнале и зналась с «кучей потрясающих людей», было раздражающе ясно, что в своем ортодоксальном женском мирке Норма и Морин исполняют классические роли наставницы и подопечной. Влияние подруги читалось в излишне густом макияже и чрезмерно аккуратной прическе, в нарочитом манерном щебетанье, когда то и дело произносились слова «безумный», «потрясающий», «кошмарный», а еще в округлявшихся глазах («Ах, с этой квартирой столько хлопот!») и бездонном запасе историй про обаяшек итальянцев-бакалейщиков, миленьких китайцев из прачечной и грубоватых, но симпатичных квартальных копов, каждому из которых доставалась эпизодическая роль в приторно-сладкой голливудской саге об одиноких девушках с Манхэттена.

Угнетенный этим словоизвержением, Фрэнк без конца заказывал выпивку и почувствовал себя виноватым, когда Морин робко пожаловалась, что как-то все расплывается. Шелуха деланой оживленности слетела с ее лица, и оно стало открытым и беспомощным, как у девочки, которую сейчас вырвет на праздничное платье. Фрэнк подозвал официанта и выбрал для нее самые благотворные блюда, словно добросовестный заботливый отец. Когда Морин накинулась на еду, лишь временами извещая, что ей гораздо лучше, настал его черед говорить.

Фрэнк с лихвой им воспользовался. Фразы легко текли и, самостоятельно складываясь в законченную мысль, поднимались на крыло; услужливо подбегали уместные анекдоты, чтобы затем уступить дорогу величаво шагавшим притчам.

Для начала он лихо раздраконил корпорацию «Счетные машины Нокс», чем рассмешил свою слушательницу, а потом уверенно прошагал в иные критические просторы и положил к ее ногам миф о свободном предпринимательстве, пронзенный шпагой его красноречия; угадав момент, когда экономические темы могли уже наскучить, он вознес ее в заоблачные философские пределы, а затем крылатым афоризмом плавно вернул на землю.

Как она восприняла смерть Дилана Томаса?[16 - Дилан Томас (1914–1953) — валлийский поэт, драматург, публицист; для его поэзии характерны яркие фантастические образы, его творчество близко романтической традиции. Умер в Нью-Йорке, потеряв сознание в баре «Белая лошадь».] Не кажется ли ей, что нынешнее поколение менее жизнеспособно и запугано современностью? Фрэнк был на пике своей формы. Он пользовался материалом, который заставлял Милли Кэмпбелл вскрикивать: «Ах, как это верно!» — и старыми богатыми запасами, которые некогда представили его Эйприл Джонсон самым интересным из всех, кого она знала. Фрэнк даже упомянул, что был портовым грузчиком. Однако в сотканном им полотне проходила яркая нить, искусно вплетенная специально для Морин и создававшая образ пристойного, но разочарованного женатого мужчины, который печально и храбро воюет со средой.

За кофе стало видно, что все это возымело эффект. Ее лицо отражало мгновенный отклик на его слова: оно озарялось радостным смехом, согласно суровело и мечтательно размягчалось; если б он захотел, на нем запросто появились бы слезы. Временами ее затуманенный взгляд уходил в сторону, нырял в чашку или обегал зал, но лишь для того, чтобы дать секундную передышку чувствам; раз в нем мелькнуло предвкушение того, как вечером она скажет Норме: «Ой, просто обалденный мужчина!» То, как она растаяла, когда он подал ей пальто, а потом на солнечной улице прижалась к его руке, позволило уверенно отбросить всякие сомнения. Дело в шляпе.

Вопрос в том, куда пойти? Они медленно двигались в сторону Вашингтон-сквер, но прогулка в парке никоим образом не годилась: помимо траты драгоценного времени, она была опасна тем, что в этот час там полно бывших приятельниц и соседок Эйприл. Сейчас Энн Снайдер, Сьюзен Кросс и прочие, бог знает сколько их там, подставляют солнцу размякшие лица, утирают обляпанные мороженым ребячьи рты и говорят о детсадах, возмутительной квартплате и прелестных японских фильмах, дожидаясь, когда будет можно собрать игрушки, запихнуть в сумки недоеденные крекеры и отправиться домой, чтобы приготовить мужьям вечерние коктейли. Они его враз засекут: «Смотрите, это же Фрэнк Уилер! С кем это он? Интересно!» Он не успел дорисовать малоприятную картину, потому что Морин остановилась:

— Вот здесь я живу. Зайдете на рюмочку чего-нибудь?

Не отрывая взгляда от ее бедер, он поднялся по сумрачной, устланной половиком лестнице, и щелкнувшая замком дверь впустила его в комнату, где пахло пылесосом, утренним беконом и духами, высокую тихую комнату, щедро залитую желтоватым светом из окон с бамбуковыми жалюзи, которые шинковали солнечные лучи на горизонтальные коричневые и золотые полоски. Он чувствовал себя большим и сильным, когда она, сбросив туфли, засуетилась, стала двигать пепельницы и перекладывать журналы — «Такой ужасный беспорядок… Садитесь, пожалуйста». Потом она встала коленом на кушетку и потянулась к шнуру, чтобы поднять жалюзи, и тогда он подошел к ней вплотную и взял ее за талию. Больше ничего не понадобилось. С тихим всхлипом она прижалась к его груди и подставила губы. Они повалились на кушетку, и самым важным на свете стало поскорее избавиться от пут одежды. Задыхаясь и ерзая, они возились с завязками и пуговицами, пряжками и крючками, пока не исчезла последняя помеха, а потом тепло и ритмичный ответ ее плоти оглушили его одной лишь мыслью: «Вот оно! вот оно!» — и утащили в глубину собственных ощущений, из которой он едва слышал ее шепот: «О, да… да… да…»

Когда все кончилось и они распались, а потом оплели друг друга слегка влажной путаницей рук и ног, он понял, что никогда и никому не был так благодарен. Вот только не знал, что сказать.

Найти подсказку в ее лице не удалось, потому что она уткнулась в его грудь и он видел лишь ее темные спутанные волосы; она хотела, чтобы он заговорил первым. Фрэнк повернул голову и разглядел косую щель под жалюзи, которые она успела чуть приподнять, до того как упала в его объятья. В проем были видны облезлый карниз дома напротив, а над ним каминные трубы и телевизионные антенны, на фоне яркой небесной синевы читавшиеся причудливыми силуэтами. Откуда-то из высокого далека подкрадывался гул самолета. Фрэнк перевел взгляд в комнату, где все: репродукции Пикассо, подборка «Книга месяца»,[17 - «Книга месяца» — клуб, торговое предприятие, высылающее книги почтой. Подписчик бесплатно получает пару книг, но обязуется в течение определенного срока купить «книгу месяца». Заказанные подписчиком книги присылаются ежемесячно. Если заказа нет, клуб сам присылает «книгу месяца» и счет за нее. Этот старейший в США книжный клуб был основан в 1926 г. и насчитывает около 1,3 млн подписчиков.] раскладное кресло, каминная полка, уставленная фотографиями, — плавало в жарком золотом свете. Возникла первая упорядоченная мысль: пальто и рубашка валяются вон там, около кресла, а ботинки, брюки и трусы здесь, рядом. В полминуты он мог бы одеться и уйти.

— Наверное, о таком ты и думать не думала, когда утром пошла на работу? — наконец сказал он.

Долгая тишина была такой полной, что Фрэнк расслышал тиканье будильника в соседней комнате. Потом Морин ответила:

— Нет, конечно, не думала.

Она поспешно села и схватила свой роскошный голубой джемпер, чтобы прикрыться. Потом, видно, решила, что стыдливость уже роли не играет, и выпустила свитер, но затем вновь суматошно его схватила, явно озадаченная мыслью, что, возможно, для стыдливости сейчас самое время, и прикрыла им грудь. Ее некрасиво растрепавшиеся волосы торчали сотнями завитушек, что, наверное, изводило ее в детстве. Она осторожно их потрогала, но не в попытке пригладить, а скорее машинально, как некогда шестнадцатилетний Фрэнк трогал свои прыщики, чтобы убедиться: злосчастье никуда не делось. На щеках ее проступили красные пятна, словно от пощечин, она выглядела невероятно уязвимой, и казалось, лицо выдает все ее мысли. Что скажет Норма? Ужаснется, что ее так легко заполучить? Да нет, Норма подойдет к этому со взрослым пониманием и не станет рассуждать в таких безнадежно банальных категориях, как «трудно», «легко», «заполучить». Но если все это такое взрослое и понятное, почему она не может решить, что делать с джемпером? Почему так ужасно мучается, не зная, что же такое сказать мужчине?

Наконец она успокоилась. Тряхнула головой, словно отбрасывала с лица густые блестящие пряди, надела улыбку из салонной пьесы и впервые посмотрела ему в глаза:

— Сигарета найдется, Фрэнк?

— Да, конечно. Пожалуйста. — Слава богу, диалог налаживался.

— Какой ты выдумал отдел?

— Что?

— Ну, где мы вроде бы застряли. Для миссис Йоргенсен.

— А! Наглядных пособий. Но я не выдумывал. Что-то с подобным названием было этаже на восьмом, что ли. Не волнуйся, она не сообразит.

— Нет, это здорово, правда. Наглядные пособия! Извини, я на секунду.

Неловко ссутулившись, словно от этого была менее голой, Морин пробежала в комнату, где тикал будильник.

Когда она вернулась в длинном халате и с почти восстановленной прической, полностью одетый Фрэнк вежливо разглядывал фотографии на каминной полке, точно гость, которого еще не пригласили к столу. Морин показала ему, где туалет, привела в порядок кушетку и к его возвращению нерешительно топталась в кухонном закутке.

— Может, чего-нибудь выпьешь?

— Нет, спасибо, Морин. Вообще-то мне пора. Поздновато уже.

— Боже, который час? Ты пропустил поезд?

— Ничего, поеду следующим.

— Жаль, что тебе надо бежать.

Казалось, Морин решила держаться со спокойным достоинством и успешно сохраняла эту маску до того момента, когда уже от дверей взгляд ее метнулся в угол и возле кушетки обнаружил свернувшуюся на ковре прозрачную белую вещицу, лифчик или пояс, не замеченную прежде. Она вздрогнула, явно борясь с желанием схватить и сунуть ее за подушки или же порвать в клочки; ее распахнутые глаза заблестели и стали жалкими.

Фрэнк понял, что должен найти какие-то слова, это неизбежно. По правде, он никогда и никому не был так благодарен, но если сказать «спасибо», это может произвести совсем неверное впечатление — будто он сунул ей деньги. Нет, надо как-то иначе. Можно обнять ее за плечи и печально и нежно сказать: «Пойми, из этого ничего не выйдет». Но тогда она уткнется лицом в его пальто и ответит: «Я знаю», и ему ничего не останется, как проговорить: «Не хочу, чтобы казалось, будто я воспользовался ситуацией, но если так вышло…» Вот тут-то и закавыка. Придется сказать «извини», но меньше всего на этом богом проклятом свете ему хотелось извиняться. Разве лебедь просил прощения у Леды? Орел когда-нибудь извиняется? А лев? Черта с два.

И тогда он просто надел улыбку, легкую, мудрую и обаятельную, и удерживал ее на лице, пока Морин слабо не улыбнулась в ответ. Фрэнк легко поцеловал ее в губы и шепнул:

— Знаешь, ты классная. Ну, пока.

На улице он не прошел и полквартала, как припустил ликующим бегом и так несся до Пятой авеню. Раз чуть не сшиб коляску с ребенком, и мамаша заорала: «Смотри, куда прешь!» — но он даже не оглянулся, как не оглянулись бы орел или лев. Он чувствовал себя мужиком.

Разве мужик поедет в последнем вагоне для курящих, куда усядется, аккуратно поддернув на коленях брюки, а потом свернет газету, чтобы дать место на подлокотнике соседскому локтю? Разве мужик станет массировать виски, смирившись с реготней усталых дружелюбных работяг, играющих в карты в стоялой духоте качкого вагона пропитанного запахами газет, табака и зловонным дыханием?

Ну уж нет! Мужик поедет на свежем воздухе, в железном лязге вагонного перехода, где ветер будет трепать его галстук; расставив ноги на тряских визгливых железяках, он глубокими затяжками выкурит сигарету, и когда окурок превратится в полоску корчащейся от огня бумаги, он пульнет его к грохочущим рельсам и взглянет на пригородные домишки, проплывающие в розово-серой вечерней пыли. А на станции мужик еще до остановки поезда спрыгнет с подножки, пробежит рядом с вагоном, а потом легким упругим шагом направится к своей припаркованной машине.

С дороги было видно, что венецианское окно задернуто шторами. Свернув на подъездную аллею, Фрэнк заметил Эйприл, которая выбежала из кухни и, поджидая его, остановилась у автомобильного навеса. Она была в черном вечернем платье, балетных туфельках и незнакомом белом накрахмаленном передничке. Фрэнк даже не успел выключить зажигание, когда она открыла дверцу и обеими руками ухватила его за рукав. Ее руки показались тоньше и мускулистее, чем руки Морин Груб; и вообще, она старше, выше ростом и пользуется совсем другими духами; и голос у нее выше, и речь торопливее.

— Послушай, Фрэнк, я хочу кое-что тебе сказать, пока ты не вошел в дом. Это очень важно.

— Что?

— Очень многое. Во-первых, я весь день по тебе скучала, мне ужасно стыдно, и я тебя люблю. Остальное потом. Пошли в дом.

Если б Фрэнк забросил все дела и весь год посвятил тому, чтобы разобраться в чувствах, переполнявших его в те мгновенья, когда с повисшей на руке женой он брел к дому, то все равно не сумел бы дать им названия и измерить их глубину. Казалось, он пробирается сквозь самум, или тащится по морскому дну, или шагает по воздуху. И вот что интересно: безмерно ошеломленный, он тем не менее заметил в голосе Эйприл нотки Морин Груб, когда та рассказывала о потрясающих знакомствах Нормы или произносила «Наглядные пособия», — в нем слышалась легкая фальшь, актерский наигрыш, словно жена говорила не с ним, а с воображаемым романтическим партнером.

— Подожди здесь, дорогой, — ворковала Эйприл. — Одну минутку, пока я не позову.

Она оставила его в кухне, где от горячего бурого запаха жареного мяса защипало глаза. Вручив ему старинный бокал, полный виски со льдом, Эйприл скрылась в темной гостиной, откуда донеслось сдавленное ребячье хихиканье и чирканье спички.

— Можно! — крикнула Эйприл. — Входи!

Фрэнк смотрел на свою троицу, сидевшую за столом, и не сразу понял, почему их лица залиты мерцающим золотистым светом. Торт со свечами. Потом все трое протяжно и высоко запели:

— С днем рож-день-я те-бя…

Когда они забрались на самую верхотуру «С днем рож-день-я, ми-лый па-па!», — Эйприл единственная попала в тональность, зато Дженифер пела громче всех, а вовсю старавшийся Майкл улыбался во весь рот.


7


— За что простить, Эйприл?

Она осторожно шагнула к нему по ковру гостиной, в которой они были одни.

— За все. За то, как я вела себя все выходные, за то, какой я была с тех пор, как связалась с этой ужасной постановкой… Столько всего нужно рассказать! Фрэнк, у меня родилась просто замечательная идея! Послушай…

Из-за бушевавшей в голове пустоты было трудно что-либо слушать. Фрэнк казался себе чудовищем. С голодной жадностью он сожрал ужин, увенчав его семью порциями шоколадного торта, и развернул подарки, однообразно выражая восторг тем же словом, каким оценил Морин Груб: «Класс!.. Класс!..» Дети прочли вечернюю молитву и тихонько вышли из комнаты, а он позволил жене просить прощенья и, разглядывая ее, бесстрастно отмечал, что смотреть, в общем-то, не на что: старая напряженная жердь.

Хотелось выскочить из дому и в искупление своей подлости что-нибудь отчебучить — врезать кулаком по дереву или бежать и бежать, перепрыгивая через каменные ограды, пока без сил не свалишься в слякотную лужу среди зарослей ежевики. Но он лишь закрыл глаза, привлек к себе жену, в отчаянном объятье сминая ее накрахмаленный фартучек, и позволил своим рукам, которые тискали ее зад, и губам, которые шарили по ее горлу, расправиться со всеми его мучениями.

— Ты моя любимая, — постанывал Фрэнк. — Моя любимая девочка.

— Нет, погоди, слушай… Знаешь, что я делала весь день? Скучала по тебе. И я придумала замечательный… Ну, погоди же… Я тебя люблю и все такое, но послушай минутку… Я…

Поцелуй был единственным способом заткнуть ей рот и убрать ее из поля зрения, но затем пол стал опасно крениться, и они, едва не грохнувшись на журнальный столик, просеменили к сладострастной безопасности дивана.

— Милый, — задыхаясь, прошептала Эйприл. — Я ужасно тебя люблю, но, может, лучше… Нет, не останавливайся… не останавливайся…

— Лучше — что?

— Может, переберемся в спальню? Только не сердись. Давай здесь, если хочешь. Я люблю тебя.

— Да, ты права. Пойдем в спальню. — Фрэнк встал и потянул ее за собой. — Только сначала приму душ.

— Нет, не ходи в душ. Я тебя не отпущу.

— Мне надо, Эйприл.

— Зачем?

— Потому что надо, и все. — Собрав волю в кулак, Фрэнк сделал шаг и покачнулся.

— Ты нехороший, ужасно нехороший! — Эйприл цеплялась за его руку. — Подарки тебе понравились? Как галстук? Я прошла дюжину магазинов, нигде нет приличных галстуков.

— Галстук шикарный, такого у меня еще не было.

Под колючими горячими струями, превратившими Морин Груб в липучую старую кожу, избавиться от которой можно было лишь яростным намыливанием, Фрэнк решил, что во всем признается жене. Он спокойно возьмет ее за руки и скажет: «Послушай, Эйприл. Сегодня я…»

Он выключил горячую воду и оставил одну холодную, чего уже сто лет не делал. Приплясывая и задыхаясь, он все-таки досчитал до тридцати, как бывало в армии, и вышел из ванной, чувствуя себя на миллион долларов. Признаться? Ну вот еще! Какой смысл?

— Ой какой ты чистый! — В своей лучшей белой сорочке Эйприл выпорхнула из платяной ниши. — Такой чистый и умиротворенный! Иди ко мне, только сначала минутку поговорим, ладно? Смотри, что у меня!

На тумбочке стояли бутылка бренди и два стакана, но до них, как и до разговора, очередь дошла не скоро. Эйприл отстранилась лишь раз, чтобы спустить с плеч кружевные бретельки и выпустить на свободу груди, на которых соски отвердели и встали торчком еще до того, как их коснулись руки Фрэнка.

Второй раз за день любовный акт вверг его в безмолвие, и он надеялся, что теперь разговор отойдет на завтра. Что бы там ни было, это будет сказано с неестественной актерской подачей, вытерпеть которую уже не осталось сил. Хотелось лишь бестолково, виновато и радостно улыбаться в темноту, потихоньку проваливаясь в сон.

— Милый? — откуда-то издалека приплыл ее голос. — Ты ведь не спишь, правда? Так много всего накопилось, и бренди мы еще не выпили, а ты все не дашь рассказать о моем плане.

Через минуту спать уже не хотелось; Фрэнк был бы не прочь, укрывшись с ней одним одеялом и прихлебывая бренди, в лунном сумраке просто слушать ее голос. Актерствовала Эйприл или нет, но в ее нежном настроении он всегда звучал приятно. Однако приходилось вслушиваться в смысл ее слов.

Идея, выношенная за целый день грусти и любви, представляла собой досконально разработанный план, по которому осенью они «навсегда» уедут в Европу. Знает ли он, сколько у них денег? Сбережения, выручка от продажи дома и машины плюс то, что до сентября еще поднакопят, — этого хватит на полгода сносной жизни.

— Но вся прелесть в том, что мы обустроимся гораздо раньше и сможем жить там сколько захотим.

Фрэнк прокашлялся.

— Погоди, малыш. Самое главное, какую работу я сумею…

— Никакую. Нет, я знаю, ты возьмешься за любую работу, если потребуется, но дело не в этом. Смысл в том, что тебе она вообще не понадобится, потому что работать буду я. Не смейся, ты послушай! Знаешь, сколько за границей платят секретарям в официальных учреждениях? Во всяких там НАТО и ЭКА?[18 - ЭКА — экономическая комиссия ООН по делам Африки.] А ты представляешь, насколько там жизнь дешевле по сравнению с нашей?

Она прочла в журнале статью и все подсчитала. С ее навыками в машинописи и стенографии денег хватит не только на жизнь, но и приходящую служанку, которая будет сидеть с детьми, пока она работает. Боже, все так замечательно и просто! — ахала Эйприл. Удивительно, как она раньше не додумалась. Однако в ней росла досада, поскольку то и дело приходилось отвлекаться и просить Фрэнка, чтоб не смеялся.

Он трепал ее по плечу, словно уговаривая отбросить эту милую причуду, и посмеивался, но все это было не вполне искренне. Фрэнк пытался скрыть от нее (а может, и от себя), что план его испугал.

— Я серьезно, Фрэнк. Ты что думаешь, я шучу?

— Нет, я все понял. Просто возникла пара вопросов. Во-первых, чем я-то буду заниматься, пока ты зарабатываешь бешеные деньги?

В темноте Эйприл отстранилась и заглянула ему в лицо, словно не веря, что до него еще не дошло.

— Нежели ты не понял? В этом весь смысл. Ты будешь делать то, чем не смог заняться семь лет назад. Искать себя. Ты станешь читать, копаться в материалах, совершать долгие прогулки и размышлять. У тебя будет время. Ты наконец-то получишь возможность определить, чего ты хочешь, а потом свободу и время этим заняться.

Фрэнк усмехнулся и покачал головой — именно это он боялся услышать. На секунду возник неприятный образ: вернувшись с работы, в изящном парижском наряде она, стаскивая на ходу перчатки, появляется в комнате, где в заляпанном яичницей халате он сгорбился на неприбранной постели и ковыряет в носу.

— Послушай… — начал Фрэнк. Соскользнув с ее плеча, его рука пробралась к ней под мышку и потом нежно стиснула ее грудь. — Конечно, все это очень мило и очень…

— Не мило! — Слово прозвучало квинтэссенцией всего самого ненавистного, а рука Фрэнка была отброшена, словно некая гадость. — Боже ты мой! Я не пытаюсь быть «милой» и не приношу себя в жертву… Неужели не ясно?

— Хорошо, хорошо, не мило. Только не злись. Я просто хотел сказать, что с любым эпитетом все это не очень реально, ты согласна?

— Чтобы согласиться, надо иметь весьма странное и невысокое мнение о реальности. Видишь ли, я считаю нереальным то, что происходит сейчас. По-моему, не реально, когда светлого ума человек вкалывает как лошадь и годами мотается на ненавистную работу, а потом возвращается к жене, которая в равной степени ненавидит и этот дом, и это место, и кучку жалких, запуганных… Господи, Фрэнк, ну что я буду рассказывать о нашем окружении, ведь я же цитирую тебя! Помнишь, еще вчера ты говорил Кэмпбеллам, что провинция загоняет реальность в угол, что все здесь хотят воспитывать детей в корыте сентиментальности. Ты говорил…

— Я помню, что говорил. Но думал, ты не слушаешь. Казалось, тебе все надоело.

— Именно что надоело! О чем я и пытаюсь сказать. Вчера я была на пределе подавленности и скуки и никогда еще так не чувствовала, что всем этим сыта по горло. Вдобавок эта история с сыном Гивингсов, за которую мы ухватились, точно собака за кость. Я смотрела на тебя и думала: «Господи, пусть он замолчит!» В твоих словах маячила непоколебимая уверенность, что мы особенные и выше всего этого быдла, а мне хотелось закричать: «Ничего мы не выше! Разуй глаза! Мы точно такие же, как те, о ком ты говоришь! Ты рассказываешь про нас!» Я даже… ну презирала тебя, что ли… за то, что ты не понимаешь своего кошмарного заблуждения. А утром, когда разворачивал машину, ты оглянулся на дом так, словно боялся, что он тебя укусит. Ты был таким несчастным, что я расплакалась, а потом мне стало ужасно одиноко, и я подумала: отчего же все так плохо? Если он не виноват, тогда кто виноват? Как мы вообще оказались в этом странном сонном мирке Дональдсонов, Креймеров, Уингейтов и… да, и Кэмпбеллы в их числе, потому что сегодня я поняла: они оба — здоровенные никчемности! И тут вдруг словно забрезжило… правда, Фрэнк, это было что-то вроде откровения… Я стояла в кухне, и вдруг меня осенило, что вина-то моя. Это я всегда была виновата. Я даже знаю, когда все началось, могу точно назвать день. Только не перебивай.

Фрэнк знал, что сейчас перебивать ее себе дороже. Наверняка все утро она провела в мучительных раздумьях, когда расхаживала по безжизненно тихим и чистым комнатам, до боли заламывая пальцы. Днем же лихорадочно рыскала по торговому центру, потом надменно лавировала в путанице знаков «ПОВОРОТ НАЛЕВО ЗАПРЕЩЕН» и сердитых регулировщиков, а затем носилась по магазинам, покупая мясо на жаркое, торт, подарки и фартучек. Весь день она героически готовилась к мигу самоуничижения и теперь, когда он настал, черта с два потерпит, чтобы ей мешали.

— Это произошло на Бетьюн-стрит, когда я забеременела Дженифер и сказала, что собираюсь… ну ты понимаешь… избавиться от нее. Я хочу сказать, что до того момента ребенок был тебе нужен не больше, чем мне… Да и как могло быть иначе? Но когда я пошла и купила ту клизму, весь груз ответственности я переложила на тебя. Я будто говорила: ладно, раз ты хочешь этого ребенка, ты за все в ответе. Ты у меня наизнанку вывернешься, чтобы нас обеспечить. Ты забудешь обо всем на свете и станешь только отцом. Ох, Фрэнк, если б ты всыпал мне как следует — назвал бы стервой, отказался бы помогать, — ты бы в секунду раскусил мой блеф. Наверное, я бы никогда так не поступила, духу бы не хватило, но ты этого не понял. Ты был очень хороший, молодой и напуганный и все принял за чистую монету. Вот тогда все и началось. Вот так мы оба впали в чудовищное заблуждение — иначе как чудовищным и вульгарным его не назовешь, — что, обзаведясь семьей, следует «угомониться» и забыть о реальной жизни. Огромная сентиментальная ложь провинциалов, с которой все это время я заставляла тебя соглашаться. Я заставляла тебя в ней жить! Боже мой, я дошла до того, что создала себе слезливый дешевый образ девушки, которая могла бы стать великой актрисой, если б так рано не выскочила замуж. Наверное, это меня и достало. Ты же прекрасно знаешь, что никакая я не актриса и по-настоящему никогда не хотела ею быть. Мы оба с тобой знаем, что я поступила в училище лишь для того, чтобы уехать из дому. Я всегда это знала. А сама три месяца разгуливала с одухотворенной кисло-сладкой миной… Это ж надо так себя обманывать? Ты понимаешь, до какой степени надо свихнуться? Но мне все было мало.

Я не довольствовалась тем, что изуродовала твою жизнь, но хотела все развернуть так, словно ты погубил мою судьбу и я — жертва. Разве не ужасно? Но это правда, правда!

На последних словах Эйприл дважды стукнула кулачком по своей голой коленке.

— Теперь ты понимаешь, за что я прошу прощенья? И почему надо как можно скорее уехать в Европу? Дело не в том, что я «милая», благородная и все такое. Я не делаю никаких одолжений. Я лишь отдаю то, что всегда по праву принадлежало тебе, и сожалею, что это происходит так поздно.

— Ладно, теперь можно сказать?

— Да. Ведь ты меня понимаешь, правда? Можно мне еще бренди? Капельку… все, хватит. Спасибо.

Сделав глоток, Эйприл откинула волосы, отчего одеяло сползло с ее плеч, и откинулась к стенке, подобрав под себя ноги. Она выглядела полностью расслабленной и уверенной в себе, готовой слушать и счастливой тем, что сумела высказать все, что хотела. Фрэнк понял, что не сможет собраться с мыслями, если будет смотреть на ее тело, притягательно белевшее в темноте, и уставился в пол, испятнанный лунным светом. Он долго прикуривал сигарету, чтобы потянуть время и представить, как по плиткам пола их парижской квартиры решительно простучат туфли на высоких каблуках, — Эйприл вернулась с работы; волосы ее стянуты в узел, лицо подернуто дымкой усталости, а меж бровей пролегла вертикальная морщинка, заметная, даже когда она улыбается. С другой стороны…

— Прежде всего, ты слишком сурова к себе, — наконец сказал Фрэнк. — Не бывает только черного и белого. Ты не заставляла меня работать в «Ноксе». И потом, все можно увидеть иначе. Вот ты говоришь, мол, ты всегда знала, что у тебя нет актерского таланта, и потому ты не вправе стонать о погубленной жизни. Но ведь то же самое можно сказать обо мне. В смысле, никто никогда не видел во мне гениальных задатков.

— Не понимаю, о чем ты, — спокойно ответила Эйприл. — Хотя жить с гением было бы, наверное, утомительно. Если же ты о том, видел ли кто твою исключительность, твой первоклассный, оригинальный ум, так, боже мой, ответ один: все. Когда я впервые тебя увидала…

— Да ну, я был молодое умненькое трепло. Притворялся эрудитом, хотя ни черта не знал. Я…

— Ты не был таким! Как ты можешь это говорить? Фрэнк, неужели все настолько плохо, что ты утратил веру в себя?

«Нет, так далеко не зашло», — подумал он. Кроме того, его насторожила и огорчила тень искреннего сомнения в ее голосе, намекавшая, что она может поверить в образ умненького трепла.

— Ладно, — уступил Фрэнк. — Сойдемся на том, что в юности я подавал надежды. Но в Колумбийском университете уйма подающих надежды юнцов, что вовсе не означает…

— Таких, как ты, не уйма. — Сомнение в ее голосе исчезло. — Никогда не забуду, как… этот, как же его… ну ты знаешь… Ну тот, которым ты всегда так восхищался… Бывший истребитель, бабник… Билл Крофт! Никогда не забуду, как он отозвался о тебе. Однажды он мне сказал: «Если б у меня была половина мозгов этого парня, я бы уже ни о чем не беспокоился». Он не шутил! Все знали: если бы ты получил возможность найти себя, ты смог бы заниматься чем угодно и стать кем угодно. Но все это не главное. Даже если б ты не был таким исключительным, все равно надо было бы уехать. Ты это понимаешь?

— Можно я закончу? Во-первых… — Фрэнк осекся, почувствовав, что нужна передышка. Он отхлебнул бренди, который опалил нёбо, а затем разослал теплые волны по всему телу.

Неужели Билл Крофт так сказал?

— Все, что ты говоришь, могло бы иметь определенную долю смысла… — уставившись в пол, заговорил Фрэнк.

Он чувствовал, что в споре проигрывает, и свидетельством тому был налет театральности, появившийся и в его голосе. Героический тон соответствовал образу человека, которым восхитился бы Билл Крофт.

— …Если б я обладал каким-нибудь определенным, осязаемым талантом. Скажем, был художником, или писателем, или…

— Ох, Фрэнк, неужели ты вправду думаешь, что лишь художники и писатели наделены правом жить своей жизнью? Слушай: не имеет значения, если ты пять лет вообще ничего не будешь делать; не важно, если потом ты скажешь, что хочешь стать каменщиком, механиком или плавать в торговом флоте. Ну как ты не понимаешь? Это не имеет отношения к определенным осязаемым талантам, сейчас задушена твоя сущность. Нынешняя жизнь бесконечно отрицает твое «я».

— Ну и что?

Фрэнк позволил себе взглянуть на нее; он даже отставил бокал и положил на ее колено ладонь, которую она прикрыла обеими руками.

— Как — ну и что? — Эйприл мягко потянула его руку и прижала ее к животу. — Ты не понимаешь? Ведь ты самое ценное и удивительное, что есть на свете. Ты — мужчина.

Из всех проигрышей, какие были в его жизни, нынешний скорее походил на победу. Никогда еще так не бурлило в душе ликование, никогда еще истина не была так красива, никогда еще обладание женщиной не давало такой власти над временем и пространством. Сейчас он мог своей волей рассеять прошлое и будущее, растворить стены и разрушить таящуюся за ними темницу провинциальной пустоши. Он господствовал во Вселенной, ибо он был мужчиной, а изумительное существо, которое распахнулось перед ним, а потом нежно и страстно ему отдалось, было женщиной.

Когда проснувшиеся птицы запустили первые яркие, но еще неуверенные трели, когда окутанные дымкой деревья из темных стали нежно-зелеными, она ласково коснулась пальцами его губ.

— Милый, ведь все так и будет, правда? Мы же не просто поговорили и все, да?

Лежа навзничь, Фрэнк любовался, как медленно вздымается и опадает его грудь, такая широкая и крепкая, что ей был бы впору средневековый доспех. Есть ли что на свете, чего он не смог бы совершить? Есть ли путешествие, которого он не смог бы предпринять, есть ли награда, которую он бы не посулил?

— Не просто, — ответил Фрэнк.

— Потому что я сразу хочу начать. Завтра. Написать письма и все такое, разузнать насчет паспортов. Я думаю, надо сказать Нифер и Майку, правда? Им понадобится какое-то время, чтобы свыкнуться с новостью, и я хочу, чтобы они узнали первыми. Хорошо?

— Да.

— Но я не стану ничего им говорить, если ты еще не вполне уверен.

— Я уверен вполне.

— Чудесно! Ой, ты посмотри, сколько времени! Уже почти рассвело. Ты будешь совсем разбитым.

— Не буду. Посплю в поезде. И на работе. Все нормально.

— Ну хорошо. Я тебя люблю.

И они уснули как дети.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

Похожие:

Ричард Йейтс Дорога перемен iconРичард Йейтс Дорога перемен Отзывы
Искусный, ироничный, великолепный роман, заслуживающий того, чтобы стать классикой
Ричард Йейтс Дорога перемен iconРичард Йейтс Дорога перемен
Джон Ките[1 Джон Ките (1795–1821) — выдающийся английский поэт-романтик. В эпиграфе строчка из шестой строфы его поэмы «Изабелла,...
Ричард Йейтс Дорога перемен iconРичард Йейтс Плач юных сердец[1]
К двадцати трем годам Майкл Дэвенпорт научился доверять собственному скептицизму. Легенды и мифы любого рода быстро выводили его...
Ричард Йейтс Дорога перемен iconРичард Йейтс «Влюбленные лжецы»
«быть принятой» моей матери труда не составляло, а уж в том, что со всем остальным она справится, она была уверена. В те годы она...
Ричард Йейтс Дорога перемен iconРичард Йейтс «Влюбленные лжецы»
«быть принятой» моей матери труда не составляло, а уж в том, что со всем остальным она справится, она была уверена. В те годы она...
Ричард Йейтс Дорога перемен iconДорога перемен (Revolutionary Road)
Курт Воннегут). Книга вошла в шорт-лист главной литературной награды США национальной книжной премии и послужила основой для выходящей...
Ричард Йейтс Дорога перемен iconКурс «Ветер Перемен» (ребёфинг) с 9 августа с 19. 00 – по 11 августа 20. 00 Тренер – Константин Владимиров – 8-926-599-94-85 Курс создан для того, чтобы внести «Ветер Перемен»
Курс создан для того, чтобы внести «Ветер Перемен» в твою жизнь! Ты уже не будешь прежним, ты будешь совершенно другим
Ричард Йейтс Дорога перемен iconРичард Бах Иллюзии Ричард Бах Иллюзии
После того как «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» вышла в свет, меня не раз спрашивали: «Ричард, что ты собираешься писать дальше?...
Ричард Йейтс Дорога перемен iconОбъездная дорога через приднепровск и поселок чапли
«Объездная» дорога пересечет жилой массив, обойдя стороной Приднепровский промузел и оставив в стороне промышленные предприятия,...
Ричард Йейтс Дорога перемен iconWho is Richard Cypher ? Кто такой Ричард Сайфер ?
Первая работа. Таверна в Вестландии или как Ричард предлагал свои услуги одиноким женщинам
Ричард Йейтс Дорога перемен iconРичард Доуиз Утерянное искусство красноречия Ричард Доуиз
Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. Ооо «Манн, Иванов и Фербер», 2014
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Документы


При копировании материала укажите ссылку ©ignorik.ru 2015

контакты
Документы