Скарлетт Томас Наша трагическая вселенная icon

Скарлетт Томас Наша трагическая вселенная


НазваниеСкарлетт Томас Наша трагическая вселенная
страница5/26
Размер1.39 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26
совсем простой жизни, – вздохнула я. – Более простой, чем мне. Недавно он заявил, что больше не будет покупать себе новую одежду – починит ту, которая у него уже есть. Устроиться на работу это ему вряд ли поможет, но вообще мысль отличная.

– Если, конечно, он не Ждет, что ты станешь вязать ему чертовы носки!

Мы обе засмеялись. Я связала еще несколько рядов.

– Я никому не решалась в этом признаться, но вообще-то, наверное, все-таки зря я не поехала в Грецию.

Ви подняла глаза от экрана, и на ее лице появилось выражение «Ну я же тебе говорила!».

Летом я выиграла поездку на один греческий остров – мне предлагали провести там октябрь в компании художников, чтобы поработать над своим «настоящим» романом. Даты поездки меня полностью устраивали: я только-только дописала очередную книгу Зеба Росса, и мы договорились с «Орб букс», что следующий заказ от них поступит только через год. Ви побывала в том же месте годом раньше и рассказывала, что там потрясающе. Вообще-то именно она и выдвинула мою кандидатуру на этот конкурс, написала мне рекомендательное письмо и помогла отобрать кое-какие работы для комиссии – большую часть из того, что мы тогда послали на рассмотрение, я со временем уничтожила. Она говорила, что это сообщество по духу напоминает палаточный лагерь, что там полно милых людей, с которыми так приятно пить вино и вечерами сидеть на террасе. Днем же можно совершенно спокойно, ни на что не отвлекаясь, писать, гулять или просто о чем-нибудь размышлять.

Восторженный рассказ Ви о сообществе привел меня в ужас. Мне совсем не хотелось встречаться с людьми, которые могли оказаться счастливыми, – в лучах их радости мое несчастье стало бы слишком очевидным! К тому же мне не хотелось оставлять Кристофера, потому что я думала, что тогда уж точно к нему больше не вернусь. С тех пор как мы поцеловались с Роуэном, прошло совсем мало времени. Я твердо решила не искать с ним встреч воскресными вечерами в Дартмуте, но мне хотелось побывать на открытии Морского центра, чтобы хотя бы еще раз увидеть его лицо. Конечно, тогда я объясняла себе решение не ехать в Грецию иначе: мол, некому будет заботиться о Беше, да и зачем вообще лететь на самолете – чтобы лишний раз загрязнять атмосферу углекислым газом? К тому же Кристофер будет скучать и наверняка совсем оголодает, потому что ему не нравится ходить в супермаркет. Он поклялся есть только те фрукты и овощи, которые сам выращивал в ящиках на подоконнике. Однако пока вся эта затея увенчалась лишь одним помидором и несколькими веточками базилика. К тому же у меня, как обычно, не было денег. Фонд, основавший сообщество, оплачивал перелет и жилье, но за еду все должны были платить сами. Ну и еще все усложняла необходимость покупки сандалий, крема от солнца, купальника, парео, мази от укусов насекомых и солнечных очков – всего этого у меня не было.

Впрочем, никакой уверенности в том, что в Греции что-то изменится, у меня не было тоже. Для себя я решила, что люди, которые все время нуждаются в приключениях, просто-напросто не умеют извлекать максимум пользы из того, что с ними происходит в обычной жизни, и ко всему прочему, у них нет ни капли фантазии. Я гордилась тем, что способна часами (ну хорошо, может, и не часами) восхищаться одним и тем же девонским пляжем, на который мы с Бешей ходим каждый день. Зачем мне куда-то лететь? К тому же я успела понять, что меня вообще трудно чем-либо поразить – ну кроме разве что действительно выдающейся научно-популярной литературы. Беллетристика меня уже давно ничем не удивляла, и, прочитав аннотацию на обложке, я обычно решала, что полностью читать книгу совершенно необязательно. Иногда, конечно, я все-таки бралась за что-нибудь, но всегда бросала, так и не дочитав, потому что уже понимала, чем там все закончится. А еще у меня появилось что-то вроде привычки: я читала каждую страницу чуть ли не задом наперед – всегда заглядывала в последний абзац, чтобы убедиться, что верно угадала, как станут развиваться события. И так и этак прокрутив в голове свой октябрь на острове, я пришла к выводу, что поездка эта мне совершенно ни к чему. Какова на ощупь вода, я знаю и так, солнце там тоже вряд ли какое-то особенное, а с людьми я и без Греции общаюсь слишком много. И вино тоже пью. Какой же смысл делать все то же самое, только в другом часовом поясе? Мне нравилось летать – нравилось смотреть на мир, который из иллюминатора самолета казался каракулями, нравилось чувствовать себя близким другом того, кто эти каракули нарисовал. Но и это я уже проходила. Результаты эксперимента были мне заранее известны.

Ну и еще я не была уверена, что смогу дописать роман при любых обстоятельствах, не говоря уж о незнакомом месте вроде Греции. Сначала предполагалось, что я закончу его в 1999-м, но мне уже несколько раз приходилось просить агента отсрочить дату сдачи еще на год. Редактор, которая заказала мне роман, в 2002-м уволилась из издательства. Ее преемница ушла в 2004-м. Тогда издательство было куплено другим издательством и стало его импринтом.10 Потом громадный медиаконгломерат поглотил это второе издательство, и импринт сменил название. Время от времени мне приходили письма от все новых и новых редакторов с вопросами о том, как продвигается роман, но с 2006-го я от них ничего не слышала. Видимо, мой договор оказался в мусорном ведре вместе с другими бумагами, которые лежали в ящике у очередного покинувшего издательство сотрудника. А свой экземпляр я наверняка потеряла. Даже мой агент, с которой вся эта история, собственно, и начиналась, давным-давно уехала – она перебралась в Корнуолл, найдя там работу школьной учительницы, так что теперь о судьбе моего договора узнать было положительно не у кого.

За две недели до предполагаемого отлета в Грецию я отправила письмо, в котором отказывалась от поездки. Я думала, что, сделав это, положу конец мучительным бессонным ночам рядом с безмятежно спящим Кристофером, но оказалось, что после этого письма мне стало только хуже. Весь октябрь я ежедневно смотрела в «Гугле», какая в Греции погода, а сама в это время сидела в библиотеке, зевая и борясь со сном. С тех пор к уже написанному я добавила приблизительно две тысячи слов и выбросила около двадцати тысяч. Итого чистой прибыли – минус восемнадцать тысяч. Можно ли отдать в печать роман с количеством слов, уходящим в минус? Заглавие я тоже несколько раз меняла, так что на сегодняшний день моя будущая книга называлась «Смерть автора». Я была совершенно разбита. Мне без труда давалась шаблонная беллетристика – я могла написать полмиллиона слов и сдать их вовремя, к условленной дате. Из таких книг я никогда ничего выкидывала и не мучилась с названиями. Может быть, просто я специалист по шаблонной беллетристике – и это все объясняет?

– Как вообще у вас с Кристофером дела? – спросила вдруг Ви. – Если честно?

– Да так, ничего нового, – вздохнула я. – Я знаю, мне надо взять себя в руки. Наверное, история с Грецией меня чему-нибудь научит. В следующий раз, если мне выпадет такой шанс, я, наверное, им воспользуюсь – так мне кажется. Но, думаю, Кристофер тут все-таки ни при чем.

– Главное, не вяжи ему носки.

– Не буду.

– Я сейчас приготовлю тебе цветочный настой. А то у тебя какой-то измученный вид.

– Спасибо.

На следующий день Ви сходила в деревню, купила себе там черной альпаки и начала вязать шарф резинкой. Тут выяснилось, что у Клавдии где-то в чемоданах запрятано недовязанное платье в английском стиле. Она достала его и тоже принялась вязать. У нас получился настоящий клуб вязальщиц. Вязание в моих руках было таким осязаемым, таким реальным: нужно было лишь вывязывать петлю за петлей, и полотно становилось все длиннее и длиннее. Куда проще, чем писать роман! Сначала я останавливалась после каждого ряда, чтобы посмотреть, насколько увеличился мой шарф, и прикинуть, каким он станет через полчаса или на следующий день, но вскоре я устала этим заниматься. Было намного удобнее наматывать шерсть на пальцы, как показала мне Ви, и просто переворачивать спицы в конце каждого ряда, чтобы сразу начинать новый. А когда я ошибалась, Клавдия забирала у меня спицы и все исправляла, приговаривая что-то вроде: «Ну правильно, эта петля перекручена! Ви, ты посмотри, что она наделала!.. А тут одной петли не хватает». Потом она возвращала мне вязание, и я обещала себе, что больше ничего не перепутаю, потому что исправлять ошибки, похоже, было очень непросто.

Пока мы вязали, Фрэнк читал нам вслух русские сказки. Он писал предисловие к новому изданию сборника «Народные русские сказки» Александра Афанасьева – книге XIX века – и должен был как следует ознакомиться с их переводом. В канун Рождества он закончил свое чтение сказкой, которая называлась «Где, коза, была?». Он откашлялся и сказал Ви:

– Дорогая, тебе это понравится. Проппу о ней совершенно нечего сказать.

И начал читать:


– Коза, коза, лубяные глаза, где ты была?

– Коней пасла.

– А кони-то где?

– Николка увел.

– Николка-то где?

– В клеть ушел.

– А клеть-то где?

– Водой унесло.

– А вода-то где?

– Быки выпили.

– А быки-то где?

– В гору ушли.

– А гора-то где?

– Черви сточили.

– А черви-то где?

– Гуси выклевали.

– А гуси-то где?

– В вересняк ушли.

– А вересняк-то где?

– Девки выломали.

– А девки-то где?

– Замуж выскакали.

– А мужья-то где?

– Все примерли.11


Когда он закончил читать, мы все хохотали.

– Это похоже на то, как авторы объясняют мне, почему не сдали вовремя работу! – заметила Клавдия, перебирая спицами так быстро, что казалось, будто она придумала какой-то новый танец.

Ви улыбнулась и ничего не сказала.

– Прочитай, пожалуйста, еще раз, – попросила я Фрэнка. – А потом еще несколько раз. Под это так здорово вяжется!

На следующий день вся моя красная пряжа кончилась, и я не знала, чем теперь заняться, – Клавдия предложила начать новую книгу Зеба Росса. Но когда я открыла рождественские свертки от Ви и Фрэнка, то обнаружила в них, кроме блокнота «Молескин» и нового перевода писем Чехова, несколько мотков мягкой бирюзовой пряжи и прекрасные спицы из розового дерева. Мы обменялись остальными подарками и, усевшись вокруг большого обеденного стола, устроили себе поздний праздничный ланч. Лишь глубоким вечером мы узнали о том, что в Тихий океан упал телевизионный спутник, поднявший приливную волну, и эта волна разрушила скалу под названием «Жена Лота», один из японских островов, о которых Ви писала много лет назад. На этих островах она провела почти полгода, живя в буддийском монастыре. Телевизора в нашем домике не было, мы услышали новость по радио. Ви после этого долго молчала и, сидя рядом со мной, вязала несколько часов подряд, но в итоге ей все-таки захотелось высказаться по этому поводу.

– Сколько невинных людей погибает из-за бутылок с маслом. Точнее, с нефтью, – сказала она, покачав головой.

Клавдия фыркнула.

– Да ладно тебе, Ви! Я уверена, что это никому не было выгодно. Обычный несчастный случай. Нельзя же кругом видеть теорию заговора! Да и вон представители компании сказали, что потерпели из-за аварии огромные убытки.

– Такое ощущение, что колониализм вызывают на бис, – добавила Ви. – Причем уже в который раз. А люди все продолжают аплодировать.

– Дорогая, извини, но даже я уже потерял нить, – вмешался Фрэнк. – Ведь спутник мог упасть куда угодно, правда?

– Может быть. Но тебе не кажется, что есть нечто страшно поэтическое в том, что нация без историй уничтожается «героическими» историями другой нации? Ни один житель этого острова ни разу в жизни никуда не выбирался и ничего не завоевывал. А в XVIII веке туда вдруг является путешественник, который решает дать острову имя, потому что ему, видите ли, кажется, что он похож на соляной столп из истории, которую он как-то читал,12 а теперь еще и это – Жена Лота погребена под мыльными операми и драматическими сериалами американцев.

– Разве может быть нация «без историй»? – удивилась я.

Ви вздохнула.

– Ну хорошо. Так и быть. Нация не может быть «без историй». Без историй могут быть только истории. На этом острове тоже существовали свои предания. Правда, в последнее время это были по большей части буддийские притчи, которые сами по себе являются историями без историй, потому что созданы для того, чтобы помочь человеку отрешиться от жизненных драм, надежд и желаний. Некоторые из этих притч довольно забавные. Но все они непредсказуемые. Это не трагедии, не комедии и не народный эпос. Это даже не модернистские истории с антигероем и не экспериментальные нарративы или метапроза. Я уже сбилась со счета, сколько раз мне говорили «вот послушай-ка одну историю» и рассказывали что-то вроде абсурдистского стихотворения, в котором нет ни конфликта, ни развязки. Одна из таких «историй» была про буддийского монаха, который перед смертью разослал всем открытки со словами: «Я отправляюсь в иной мир. Это моя последняя новость». И умер.

– Так ведь, наверное, весь вопрос лишь в том, как это называть? – спросила Клавдия. – Они же рассказывали тебе нечто другое, а не те «истории», которые мы считаем историями. Если определять историю как нечто такое, у чего есть начало, середина и конец, где события детерминированно связаны между собой и непременно есть как минимум один главный персонаж, то не может же кто-то вдруг прийти и заявить, что история – это вообще-то «все, что кто-нибудь когда-нибудь рассказывает».

– Ну а что если дать «истории» очередное новое определение? – включился Фрэнк. – Что если история – это всего лишь описание действий неких деятелей? Что если только это и важно для истории, а все остальное – форма повествования, детерминизм, «хорошие» и «плохие» персонажи и все такое прочее – обусловлено культурным контекстом?

– Вот именно, – подхватила Ви. – Спасибо тебе, любовь моя! Все эти структуралисты, которые без конца говорят о том, что путешествия главного героя имеют универсальный смысл, любят упоминать историю про Будду – как тот увидел три жуткие сцены13 и отправился в путь, в конце которого обрел просветление. А вот о другой буддийской притче – китайской сказке про обезьяну – они почти никогда не вспоминают. Там главный герой – пройдоха, который все делает не так и постоянно задает глупые вопросы, но в итоге он тоже просветляется! Или еще история о плуте Мауи, который жил где-то в Тихом океане и, если верить легендам, выудил из воды как минимум часть Новой Зеландии. Он в конце концов умирает, когда пытается забраться в богиню смерти Хине-Нуи-Те-По через ее влагалище, которое оказывается зубастым! Этот Мауи тоже вроде как герой: он проникает в сокровенную пещеру – ха-ха! – и надеется таким образом обеспечить всем бессмертие. С собой в путешествие он берет птиц, и одна из них, веерохвостка, смеется над ним и будит своим смехом богиню, и та превращает его в лепешку, крепко сжав ноги. Все это истории без историй, потому что они не Аристотелевы и даже не Клавдиевы, – Ви улыбнулась сестре так, будто теперь сама обнаружила ошибки в связанном ею покрывале. – Если принять определение Фрэнка, то это все равно истории, просто они не удовлетворяют требованиям, которые предъявляют к историям на Западе. Между тем они заставляют нас пересмотреть свое представление о том, что для нас значит слово «история».

– А может, это обыкновенная трагедия? – предположила я. – Ни одному герою не преуспеть в поисках бессмертия. Замахнуться на такое – верх высокомерия.

– Это правда, – кивнула Ви. – Я понимаю, о чем ты. Но эта история – насмешка над трагедией, потому что она забавна и абсурдна, а трагедии такими быть не должны. Для меня это и есть ключевой момент «истории без истории»: все структуры в ней должны содержать в себе возможность собственного отсутствия – какую-то застежку-молнию, которая в любой момент может расстегнуться.

Она улыбнулась.

– История без истории – это зубастое влагалище.



Утром в понедельник на реке было спокойно, и ничто не напоминало о машине Либби. Времени, чтобы все внимательно осмотреть, у меня было предостаточно, потому что я полчаса простояла в очереди на паром. Я, как обычно, ехала в библиотеку – собиралась дописать там рецензию на «Искусство жить вечно» и потом попробовать поработать над романом. Мне очень хотелось спать, зато в новом бирюзовом шарфе было очень тепло. Я проснулась вместе с Кристофером в пять утра, и до тех пор, пока он не ушел из дома, у меня получилось только немного вздремнуть. Я вдруг поняла, что во сне мне снова и снова слышались слова Келси Ньюмана «Вы умерли» и еще снилось, как за мной гоняется точка Омега, превратившаяся в синего мультяшного злодея, который зловеще хохотал и крутил усы. Мне снились и другие слова – проснувшись, я все еще их помнила и, казалось, видела между ними связь: «Ты никогда не закончишь начатого. Ты никогда не одолеешь чудовище. И в конце так ни к чему и не придешь». Быстро приняв душ, я пошла гулять с Бешей на пляж. Зимой я водила ее туда каждое утро, и иногда мне приходилось из-за этого вставать раньше обычного – но чаще все-таки нет. Сегодня я смотрела на стайки морских желудей, облепивших утесы, и мне вспомнилось, что писал Дарвин об их эволюции, в частности о самках морских желудей, у которых на определенном этапе развития было по «мужу в каждом кармане» – прямо как у Либби, подумала я и улыбнулась. А если мы живем в каком-то там Втором Мире, то в чем смысл эволюции? Думаю, Ньюман ответил бы на это, что в Первом Мире весь смысл эволюции сводился к тому, чтобы в конечном итоге появились правильные ученые, которые, в свою очередь, создали бы точку Омега. Интересно, как бы отреагировали креационисты на мысль о том, что конечной целью эволюции было создание Бога!

Пока я разглядывала морские желуди, Беша бегала за камнем, который я снова и снова бросала в море. Каждый раз она приносила мне камень с таким важным видом, будто выполняла крайне ответственную работу. В жизни после смерти, как описывал ее Ньюман, животные, кажется, совсем не фигурировали. А вот у Платона, насколько я помнила, они были. Если тебе до смерти надоело быть человеком, можно было спросить у Веретена Судьбы, нельзя ли тебе возродиться в образе собаки, или лошади, или ласточки и жить без забот и хлопот. У Платона даже Одиссей решил в следующей жизни стать обыкновенным горожанином, потому что страшно устал от своих подвигов. Но Ньюман, похоже, вообще не был поклонником спокойной жизни. Что плохого в том, чтобы сидеть перед телевизором и есть пиццу, если это доставляет тебе удовольствие и не мешает никому другому? Чем это хуже, к примеру, победы над драконом или освобождения прекрасной девы? Мысль о том, чтобы провести тысячу лет в бесконечных приключениях, приводила меня в страшное уныние.

Постояв еще немного в очереди на паром, я поняла, что сейчас усну, и стала делать «водяное колесо» – дыхательное упражнение, которому научилась много лет назад. Начать нужно с вдоха через нос, представляя при этом, что воздух поднимается откуда-то снизу со спины, проходит по всему позвоночнику, на секунду задерживается в основании горла, а потом обрушивается где-то спереди и выходит наружу в области пупка. Когда делаешь «водяное колесо», создается ощущение, будто ты вдыхаешь и выдыхаешь одновременно, будто воздух – это вода, которая беспрестанно тебя омывает. Такое дыхание и расслабляет, и придает энергии.

Я научилась «водяному колесу», когда мне исполнилось восемь лет. Это было в начале октября 1978 года, и нашу школу закрыли из-за забастовок. В то лето мы никуда не ездили на каникулы, потому что родился мой брат Тоби, но однажды отец вдруг ни с того ни с сего сказал, обращаясь не то к матери, не то ко мне:

– Мег, наверное, не отказалась бы от каникул, а?

На следующий же день мы сели в нашу старую машину и поехали в Саффолк. Поначалу на каникулы это было совсем не похоже. Мать все время занималась Тоби, а отец работал над каким-то важным документом и думал только о том, как по возвращении будет подавать заявку на повышение по службе. Мы сняли (или одолжили у знакомых) домик на краю леса, и первые несколько дней я просто сидела в постели и читала книги о детях, которые едут куда-то на каникулы и находят там преступников, живущих в пещерах, или заколдованные замки, или склепы с сокровищами. Родители время от времени говорили, что мне не помешало бы выйти на улицу и подышать свежим воздухом, но у меня сложилось ощущение, что на деле им было не очень-то и важно, подышу я свежим воздухом или нет. Впрочем, когда книги у меня закончились, мне все-таки пришлось вылезти из дома и отправиться исследовать лес. Может, я надеялась найти там приключение вроде тех, о которых говорилось в книгах. А может, захотела в конце концов все же подышать свежим воздухом.

Каждое утро я брала с собой бутерброды с сыром и маринованными овощами, термос с чаем и шла в лес на весь день, размышляя над тем, что буду делать, если встречу фею или наткнусь на логово чудовища. Наверняка я знала лишь то, что не расскажу об этом отцу. Осень выдалась ясная, морозная, ранним утром паутина на ветвях сияла хрустальными бусинками росы, и эхом разносилось по лесу пение дроздов и малиновок. На серебристо-зеленых лапах сосен тут и там появлялись шишки, будто маленькие космосы зарождались на просторах мультивселенной, о которой мне рассказывал отец. Мне то и дело попадались красно-белые мухоморы, распухшие до небывалых размеров и напоминавшие йоркширский пудинг, который мама любила готовить по воскресеньям. Там было полно всяких грибов: одни были похожи на огромные толстые блины, распластавшиеся у подножия стволов, другие, наоборот, были крошечные, с ножкой не толще спагетти. К вечеру в лучах предзакатного солнца паутина становилась почти прозрачной, и я бы вовсе не разглядела ее, если бы не пауки, крошечным ядром сидевшие посередине. Однажды я увидела, как паук поймал осу. Я терпеть не могла ос и была очень рада, когда она сонно отлетела от меня и попалась в паучью сеть. Через мгновение к осе подбежал жирный паук и стал заматывать ее в белый шелк. Сначала оса сопротивлялась, и мне стало ее жаль. Но потом она перестала двигаться. А паук продолжал трудиться – вертел ее и так и сяк, укутывал, и ее тоненькие изогнутые ножки поворачивались то вправо, то влево, и каждая казалась такой острой – ну прямо швейная игла. Потом паук подхватил осу передними лапками и понес к центру паутины – выглядел он точь-в-точь как человек, который держит на руках новорожденного младенца. Я все смотрела и смотрела, но больше там ничего не происходило, а на следующий день, когда я снова туда пришла, от паутины не осталось и следа. Еще как-то раз я нашла в нашем скрипучем сыром домике веревку и смастерила себе лямку, чтобы можно было таскать термос на плече. В лесу я делала себе ожерелья из диких цветов: прорезала стебелек ногтем большого пальца и продевала в эту дырочку стебелек следующего цветка – точно так же делается венок из маргариток. Я ела чернику, срывая ее прямо с крошечных кустиков, пока руки у меня не становились багровыми от сока. Я перестала причесываться. Я совсем одичала, но, похоже, никому не было до этого дела.

Однажды день выдался особенно ясный и прохладный. Я шла вдоль ручья и вдруг увидела крытый соломой каменный дом – казалось, он вырос тут в лесу сам по себе. Стены его сплошь покрывал густой темно-красный плющ, снаружи видны были только окна и дверь. Это напоминало картинку, которую хочешь нарисовать на уроке в школе, потому что до этого увидел ее в какой-то книжке. Калитка перед домом была не заперта. Оказавшись в саду, я прошла мимо небольшого колодца. Рядом с домом под тенью высоких старых деревьев пряталась беседка из литого железа, тоже опутанная вьющимися растениями. Внутри стояли два деревянных кресла-качалки и стол, а на нем – шесть чашек, в каждую из которых какой-то человек заботливо ставил цветы. Я никогда раньше не видела, чтобы этим занимался мужчина. А если честно, я вообще никогда раньше не видела, чтобы кто-нибудь этим занимался.

– Ага! – воскликнул он при виде меня. – Юная любительница приключений! Ну не стой там разинув рот, иди помоги!

Я подошла ближе. Мужчина был невысокого роста, с густой бородой древесного цвета. Казалось, он тоже вырос прямо здесь, как гриб или куст. На нем были выцветшие красные штаны и ярко-голубые замшевые куртка и сапоги. Мне нравился этот цвет – ободок у меня на голове тоже был ярко-голубым.

– Держи-ка, – он протянул мне часть цветов. – Если повезет, покажу тебе волшебство, а может, даже предскажу будущее.

Он подмигнул мне. Я стояла, держа охапку белых цветов, пока он подрезал им стебли, а потом он попросил меня сходить набрать немного хлорофилла. Я не знала, что это такое, и, должно быть, у меня был обескураженный вид, потому что он сказал:

– Ну всякой зелени. Только давай скорее, а то заклинание не сработает!

Когда букеты были готовы, я спросила:

– А теперь вы покажете мне волшебство?

Он рассмеялся.

– Я уже показал!

Я была разочарована. Вокруг ровным счетом ничего не изменилось.

– Ладно, – сжалился он. – Смотри.

Он достал из кармана спичечный коробок и положил его на деревянный стол. Затем уселся в одно из кресел и уставился на коробок – и тогда тот начал медленно подниматься в воздух. Я ахнула, и коробок с легким стуком приземлился обратно на стол.

– Это правда волшебство? – спросила я.

– Да, – улыбнулся он. – Полагаю, что так.

– А вы можете меня научить?

– Посмотрим.

– А мое будущее?

Он посмотрел на меня очень серьезно.

– Я не уверен, что людям всегда полезно знать свое будущее.

– Но ведь вы обещали!

Он вздохнул.

– Приходи завтра, если хочешь. Только обязательно скажи родителям, куда идешь.

Он сказал, что его зовут Роберт («как хозяина герани»)14 и что, прежде чем постичь волшебство и разобраться в собственном будущем, мне придется научиться многому другому. Еще он сказал, что у него есть подруга по имени Бетани, которая завтра тоже будет здесь, но она очень стеснительная и не любит, чтобы ее беспокоили. То есть, уточнил он, настолько стеснительная, что, возможно, я ее даже не увижу, но она непременно здесь будет.

На следующее утро я, едва проснувшись, сразу отправилась в странный лесной домик. Там я увидела красивую молодую женщину в длинном платье вишневого цвета. Я подумала тогда, что это жена Роберта, хотя потом мне иногда казалось, что она его дочь или даже внучка. Она часами сидела и играла на флейте, а в базарные дни собирала свои вещи в мешок, затягивающийся на веревку, и уходила в город. Первое, чему научил меня Роберт, было «водяное колесо». Мы сидели в беседке, а Бетани в доме наигрывала мелодию, прерывистую, как пение птицы.

– Дыши так, когда захочешь сосредоточиться, – объяснял он мне. – Или когда будет страшно. Или…

Он улыбнулся.

– Когда понадобится сотворить волшебство.

Но настоящего волшебства он мне так и не показал. Оставшиеся дни каникул были похожи один на другой. Я с самого утра приходила в лесной домик, Роберт давал мне какое-нибудь задание – например, навести порядок в сарае для дров или положить еду в птичьи кормушки, потому что, как он говорил, Бетани нравилось смотреть на птиц, да и «другие феи будут рады», если птицы слетятся на угощение. В один день мы сажали с ним в саду цветы – шахматные рябчики, ирисы и мышиные гиацинты. В другой – готовили на заднем дворе что-то вроде самогона. Как-то раз мариновали грецкие орехи. А однажды я собирала чернику, боярышник и шиповник вместе с Бетани. Раньше мне ни разу не доводилось оставаться с ней наедине. Мы почти не разговаривали, но в какой-то момент она вдруг улыбнулась и сказала:

– Ты очень нравишься Роберту. Наверное, думает, что ты одна из нас.

Сказав это, она переместилась к другому кусту и больше уже не произнесла ни слова. Вернувшись, мы сварили из ягод варенье. В последний день своих каникул я изо всех сил уговаривала Роберта показать мне хоть самое малюсенькое волшебство, ведь я больше не могла к ним приходить.

Он вздохнул и посмотрел на меня:

– Ты уверена, что хочешь научиться волшебству?

– Да, – кивнула я.

Бетани не было дома, она ушла в город. Я сидела за большим сосновым столом на кухне и чистила для нее горох. С потолка свисали сковородки, ковшики и противни, а у двери черного хода примостился топор. Я переделала за этим столом уже так много дел, что давно привыкла к странным вещам, стоявшим на кухонном шкафу, например к кораблю в бутылке – он, как мне казалось, был здесь самым удивительным предметом. Ведь корабль никак не мог попасть в бутылку через горлышко. Возможно, тут не обошлось без волшебства. Однажды, когда Роберт ушел в лес за грибами, я взяла бутылку и внимательно рассмотрела корабль. У него были белые муслиновые паруса и на корпусе виднелись буквы, будто выведенные мелом. Присмотревшись, я разобрала надпись: «Катти Сарк». Корабль стоял на синих волнах, сделанных из воска, а горлышко бутылки было заткнуто пробкой. Мне хотелось проверить, вынимается ли она, но я не стала этого делать.

– Ты думаешь, что уже способна на волшебство? – спросил Роберт.

– Да, – произнесла я со всей серьезностью. – Думаю, что способна.

Он улыбнулся.

– Я тоже так думаю. И Бетани со мной согласна. Ее ведь не все видят, ты знаешь? – он посмотрел на свои ладони. – Некоторые полагают, что для того, чтобы постичь волшебство, нужно пройти обряд инициации и как следует разобраться в отношениях между миром фей, этим миром и тем миром, что наверху. Прежде о заклинаниях лучше и не думать. Это очень серьезный шаг, и, открыв двери в Иноземье, обратно уже не попадешь. Но мне почему-то кажется, что ты и без нас способна на волшебство. Когда ты будешь готовить или давать кому-нибудь лекарство, люди станут говорить, что ты творишь чудеса, потому что ты будешь изменять положение вещей, меняя направление энергии.

Я прикусила губу.

– Но ведь это ненастоящее волшебство, да?

– А тут уж как посмотреть. Тебе нужно понять, что хорошее волшебство всегда привносит в мир гармонию, а не беспорядок. И еще ты должна свыкнуться с мыслью, что волшебство никогда не проходит бесследно. Ты понимаешь, о чем я?

Я помотала головой.

– Вы хотите сказать, что из-за волшебства можно попасть в беду?

– Когда творишь чудеса, всегда имеешь дело с перенаправлением энергии. Можно послать огромный поток исцеляющей энергии очень больному человеку, а можно просто вышить счастливый знак на лоскутном одеяле, которое делаешь для друга. Но ко всем этим вещам надо относиться с одинаковой ответственностью, потому что, перенаправляя энергию куда-либо, ты ее откуда-то забираешь. Обращайся за помощью к духам подземного мира – феям, или к духам Средиземья, или к высшим духам, кружащим среди звезд. Когда тебе понадобится, скажем, вылечить больного кота, обратись к правителям Средиземья, а для того, чтобы понять значение увиденного тобой сна, позови какую-нибудь фею. Некоторые люди полагают, что все эти волшебные существа действительно живут среди нас. Другие же думают, что духи эти – проявление некоей энергии, суть которой мы можем постичь лишь метафорически – в форме историй и картинок. Так или иначе, когда обращаешься за помощью к феям, всегда нужно сделать что-нибудь взамен. Покормить птиц в саду или посадить цветы. Феи любят природу. Они стали так редко появляться в нашем мире потому, что мы причинили миру природы слишком много зла. Ну а если ты не выполнишь обещания… Что ж, я скажу лишь, что творить так называемые чудеса, перенаправляя энергию, дело нехитрое, но всегда надо помнить о последствиях.

Он нахмурился, но тут же снова улыбнулся.

– И заговорил же я тебя. Ты, наверное, уже и не слушаешь? Бетани говорила мне, что ты еще слишком мала. Наверное, она была права.

Я помотала головой.

– Ничего подобного! – возмутилась я, хотя и сама вообще-то начинала беспокоиться по этому поводу. У меня уже было кое-какое представление о том, что такое «последствия». Так взрослые называли всякие ужасные вещи: к примеру, ожог, который тебе обеспечен, если будешь играть со спичками, или опасность попасть под машину, если захочешь перейти улицу в неположенном месте. Еще «последствием» считалось любое наказание, когда ребенка отправляли к себе в комнату, или били, или заставляли писать в тетради какое-нибудь слово сто строчек подряд. Короче говоря, в связи с тем что у волшебства обязательно должны были быть последствия, мысль о нем уже не казалась мне столь привлекательной. И обижать фей, которые живут где-то там под землей, мне тоже совсем не хотелось. А что если я забуду сделать то, что обещала, а они возьмут да и заявятся ко мне посреди ночи?

– И еще, – продолжил Роберт. – Все, что ни сделаешь, вернется к тебе трижды. Иначе говоря, если ты сотворишь какое-нибудь чудо, то получишь в ответ такое же чудо, но в троекратном размере. Проблема только в том, что не всегда знаешь, доброе дело делаешь или нет. Волшебство нельзя четко разделить на хорошее и плохое, и поэтому всегда есть вероятность ошибиться. В общем, все это непросто. Если не быть осторожным, можно такого нагородить! Когда работаешь с большим количеством энергии и вдруг обнаруживаешь, что не знаешь, как направить ее в нужное русло, вокруг тебя могут наплодиться самые разные духи, упыри и прочие потусторонние существа. Попадать в такие ситуации неприятно, потому что кому-то более могущественному приходится все за тебя исправлять.

За окном послышался крик совы, и у меня вдруг скрутило живот: будто там внутри кто-то насухо выжал губку для мытья посуды. Я выглянула в окно и увидела, что солнце уже садится. С каждым днем это случалось все раньше и раньше.

– Мне пора домой, – выдохнула я.

Он рассмеялся.

– Бедняжка, я тебя напугал! Да, пожалуй, ты все-таки еще слишком мала. Но у тебя есть способности, я в этом не сомневаюсь. Может, когда-нибудь, когда ты станешь постарше… Ведь ты еще приедешь сюда на каникулах? Бетани хотела бы увидеть тебя снова.

– Не знаю.

– Ну что ж, если когда-нибудь окажешься в наших краях, заходи!

И Роберт начал набивать свою трубку.

– Может, напоследок предскажете мое будущее? – спросила я, чувствуя, что мне до слез не хочется уходить. – Вы ведь обещали!

Каникулы заканчивались, и я знала, что в лесной дом больше не попаду, а ведь я, трусиха, волшебству так и не научилась. Мне хотелось передумать, но было уже слишком поздно. А моя семья сюда возвращаться не собиралась – я это знала. Мама была недовольна сыростью в доме, а отец говорил, что до этих мест очень долго добираться. Я вдруг поняла, что буду скучать по Роберту и Бетани и их необычной жизни.

Роберт все еще стоял у кухонной раковины. Он положил трубку на стол, повернулся к окну и с минуту смотрел в него. Когда он снова повернулся ко мне, глаза его светились пугающе ярким зеленым цветом, и выражение лица было незнакомым. Раньше он всегда напоминал мне мудрое старое дерево. А теперь его черты стали острыми, точно камни, выглядывающие из клокочущих волн. Он словно впал в транс.

– Ты никогда не закончишь начатого, – сказал он будто не своим голосом. – Ты никогда не одолеешь чудовище. И в конце ты так ни к чему и не придешь.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26

Похожие:

Скарлетт Томас Наша трагическая вселенная iconСкарлетт Томас Наша трагическая вселенная
Скарлетт Томас опубликовала в 26 лет. Затем выпустила еще два, и газета Independent on Sunday включила ее в престижный список двадцати...
Скарлетт Томас Наша трагическая вселенная iconКраткий словарь Ордена Девяти Углов
Акаузала и Каузала, где термин «Каузал» относится к Вселенной, описываемой или представляемой каузальным пространством и каузальным...
Скарлетт Томас Наша трагическая вселенная iconАлександра Риплей Скарлетт Серия: Унесенные ветром – 2
История Скарлетт О`Хара и Ретта Батлера оборвалась на полуслове. Но миллионы читательниц всего мира не желали расставаться с полюбившимися...
Скарлетт Томас Наша трагическая вселенная iconПанихида для чтения мирянами дома и на кладбище
Пресвятая Троице, помилуй нас; Господи, очисти грехи наша; Владыко, прости беззакония наша; Святый, посети и исцели немощи наша,...
Скарлетт Томас Наша трагическая вселенная iconН. шубкин щетинин М. П. Объять необъятное: Записки педагога
Дети Наша боль, наша радость, наша надежда Позовите своего сына, дочь, посмотрите им в глаза. На вас смотрят столетия Бережно передавались...
Скарлетт Томас Наша трагическая вселенная iconТомас Манн Иосиф в Египте Томас Манн иосиф в египте
Куда вы меня ведете? — спросил Иосиф Кедму, одного из сыновей старика, когда они ставили шатры для ночлега среди невысоких, освещенных...
Скарлетт Томас Наша трагическая вселенная iconНаша вселенная имеет десять измерений: Теория струн поддерживает мнение средневекового раввина Нахманида
Если я бросаю камень в озеро, он вытеснит воду вызывая волны, в то время как сам провалится в нее и опустится на дно. Даже в таком...
Скарлетт Томас Наша трагическая вселенная iconТомас Гарди Вдали от обезумевшей толпы Гарди Томас Вдали от обезумевшей толпы
Готовя эту книгу к новому изданию, я вспомнил, что именно в главах романа "Вдали от обезумевшей толпы", в то время как
Скарлетт Томас Наша трагическая вселенная icon26/10/2012-Был концерт Томаса Андерса в Екатеринбурге. Концерт начался в 19: 15-20: 50
Я сидела почти напротив Ларса(чуть левее). Первая песня про традиции была Why do you cry?Когда Томас вышел на сцену по залу был такой...
Скарлетт Томас Наша трагическая вселенная iconВселенная принципиально состоит из двух сил
С давних времен на Востоке известна сущность этих двух видов энергий. Более того, на Востоке исходят из того, что вся Вселенная принципиально...
Скарлетт Томас Наша трагическая вселенная iconМайкл Талбот Вселенная как голограмма Существует ли объективная реальность, или Вселенная голограмма? В 1982 году произошло замечательное событие. Исследовательская группа под руководством Alain Aspect
Вы не услышите об этом в вечерних новостях. Скорее всего, вы даже не слышали имя Alain Aspect, разве что вы имеете обычай читать...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Документы


При копировании материала укажите ссылку ©ignorik.ru 2015

контакты
Документы